На шестой день ярмарки в Сен-Дени народу на площади прибавилось. Обозы с мешками загородили все прилегающие к площади улочки. В самом конце площади возникли скотные ряды с мычащими коровами и овцами.
Везде: возле винных бочек, между торговыми рядами, на ступенях храма толпами сидели калеки, тряся головами и выставляя прохожим свои язвы.
Закатывали глаза, показывая бельма, протягивали шелушащиеся культи. Ныли, причитали, выворачивали душу. Возле входа в ратушу на солнышке сидел слепой менестрель, и тоскливым, полным несбывшихся надежд, голосом пел песню о бескрайних просторах, вересковых пустошах и дали пыльных дорог, заставляя людей на миг поверить в призрачность золота и вечность страданий. Слушая его, рука сама тянулась к кошельку.
Акробаты в двухцветных красно-синих одеждах на маленьком пятачке истоптанной в грязь земли, вертели сальто и делали стойку на вытянутых руках. Их шапки были украшены бубенцами, а на губах играла нарисованная улыбка. Каждый хотел быть замеченным, глаза разбегались от выставленной напоказ ловкости и немощи.
В этот майский день прогуляться по ярмарочной площади вышли двое знатных мужчин. Один из них, пожилой, с аккуратно стриженной седой бородкой, с бледным лицом, в котором читалось что-то хищное, был одет в дорогой красный кафтан, отделанный у обшлагов серым беличьим мехом, с золотой цепью поверх высокого ворота. Он являлся представителем городского магистрата. Второй, в плаще с капюшоном из добротного фламандского сукна, с золотой пряжкой на мантии, был приором монастыря францисканцев в Париже.
Приезд приора в Сен-Дени можно было назвать случайностью. Он мог приехать сюда на месяц позже или раньше; дела, которые его сюда привели, не требовали срочности, это была обычная рутинная тяжба с местным монастырем по поводу одного спорного земляного надела с находящимся на нём замком, — старинной каменной башней с узкими окнами-бойницами. Бывший владелец составил на нее два разных завещания. Но судьбе было угодно, чтобы настоятель францисканской общины приехал в Сен-Дени именно в дни ярмарки.
Возникший совсем недавно орден францисканцев проповедовал нищету. Приор её тоже проповедовал. На его груди под рясой висела тяжёлая золотая цепь, мантия застёгивалась спереди золотой пряжкой, а кожа на великолепно сшитых сапогах была настолько мягкой, что её, казалось, перед этим полгода вымачивали в винном уксусе. На мизинце неярко играл светом перстень с кроваво-красным рубином. Это был холёный, властный пятидесятилетний мужчина с матовым лицом, бритой макушкой и неуловимыми глазами. В аббатстве поговаривали, что этот пастырь, призванный охранять стадо от волков, сам стал волком для своих овец.
Приор монастыря не верил в Бога. Вернее, почти не верил. Ему, сыну незнатных родителей, духовная карьера представлялась единственной возможностью попасть в мир сильных. Церковь воспринималась им как лестница, ведущая к власти.
Судьбе было угодно, чтобы они непременно встретились: вихрастый деревенский мальчишка и взрослый расчётливый мужчина, использующий веру людей в своих целях. Две нити разных судеб протянулись одна к другой, — оставался лишь один маленький стежок, чтобы они вместе составили единый узор на полотне будущих событий.
Негромко разговаривая, приор вместе с представителем магистрата прошли вдоль скотных рядов, а после свернули на прилегающую к площади узкую улочку. Здесь их внимание привлекла толпа крестьян, плотно окруживших какого-то мальчишку.
Очевидно, мальчишка только что закончил говорить, его глаза блестели, на щеках проступил румянец. В руке он сжимал пергаментный свиток. В толпе выделялась женщина, одетая в чёрное вдовье платье, держащая за руку своего малолетнего сына. Женщина с каким-то ужасом смотрела на стоящего в центре мальчишку. При приближении двух знатных мужчин толпа расступилась.
— Что здесь происходит? — спросил сразу у всех представитель магистрата.
— Да вот — проповедует, — ответил один крестьянин с рябым от оспы лицом. — Говорит, благословение у него. Ангела видел.
— О чём же ты проповедуешь, мальчик? — улыбнулся представитель магистрата.
Мальчишка молчал.
— Говорит, что призван собрать новый крестовый поход, — ответил за него рябой крестьянин. — Только вместо взрослых освободить Гроб Господень должны дети. Невесть что. Письмо у него какое-то к королю Франции.
— Дай-ка письмо, — недослушав крестьянина, подойдя к мальчишке вплотную, потребовал представитель магистрата.
Приор тоже подошел поближе. Толпа слушала.
— Подписано — королю Франции, — насмешливо произнёс представитель магистрата, быстро осмотрев грязный, захватанный пальцами свиток. — Без титулов, без имени, без соответствующего обращения. Просто — королю Франции. На сургуче никаких знаков. Какой-нибудь обученный грамоте сумасшедший ходит по деревням и раздаёт детям свои послания. Бред какой-то. Поход детей. Как вам это, ваша светлость?
Приор промолчал, задумчиво глядя на мальчишку.
— Говорит, зайдите в храм, посмотрите на мощи святого Дионисия, — вновь принялся рассказывать словоохотливый крестьянин. — Они все в золоте и драгоценных камнях. Посмотрите на нити из его одежды. Они тоже в золотом ларце. А такова ли судьба гробницы самого Господа? Пойдите за море и посмотрите. Вы, говорит, все лжецы. Идёте в крестовый поход, чтобы грабить, и верите так, как вам удобно. Мол, поэтому Господь и избрал детей. А если, говорит, меня никто из детей не услышит, пойду освобождать святыню один. Вот такие его слова, господин.
Мальчишка оставался внешне спокойным, словно речь шла не о нём. За время ухода из Клуа он похудел ещё больше, на лице, кроме веснушек, выделялись одни глаза, наполненные лихорадочным блеском. Пока всё шло не так, как ему предсказывал ангел. Он шёл в Сен-Дени долгих шесть дней, проповедуя на каждом постоялом дворе, но, казалось, его никто не слышит. Многие при словах о детском воинстве крутили пальцем у виска. Но мальчик не понимал, что идёт позади своей известности. Над ним смеялись, называли безумцем, но о нём говорили, рассказывали другим.
Ещё одна загадка для будущих исследователей. Ангел приказал мальчишке обращаться только к детям, а он начал свои выступления среди взрослых. В свои одиннадцать лет он как-то сумел понять, что завоевать авторитет пророка у детей будет слишком сложно, что вначале о нём должны заговорить взрослые. И тогда деревенскому мальчишке не будет нужды убеждать в своем избранничестве каждого встречного ребёнка, дети сами придут к нему, изначально зная о нем, как о вестнике неба.
— Разворачивайся и возвращайся в свою деревню, к родителям, крестоносец сопливый, — возвращая ему письмо, с насмешкой произнёс представитель магистрата. — Ещё раз услышу, что ты здесь смущаешь народ, я тебе уши надеру.
— А зачем вам меня прогонять? — вдруг бесстрашно ответил молчащий до этого мальчик. — Если моё дело от людей, оно рассыплется само собой. Надо мной только посмеются, вот и всё. А если от Бога — берегитесь, чтоб вам не стать Богопротивником!
— Ого, — выдохнул кто-то в толпе.
Знатный мужчина с аккуратно стриженной седой бородкой даже опешил, настолько дерзки и в то же время разумны были слова ребёнка.
— Гаманиил. Иудейский мудрец, — тихо произнёс приор, не отрывая от пастушка крайне внимательного взгляда. — Ты в какой книге прочёл это, мальчик?
— Ни в какой. Я не умею читать, — застенчиво признался мальчишка.
— Не умеешь читать? А как зовут тебя, чудесный ребёнок?
— Стефан. Стефан из Клуа, святой отец.
— И ты встречался с ангелом, Стефан из Клуа?
— Это истинно так, отче, — светло улыбаясь, подтвердил мальчишка. — Он сказал, что Гроб Господень можно освободить только верой. И что сделать это должны дети. Я передаю людям его слова. И если вы меня отсюда прогоните, я пойду в другой город. Прогонят оттуда — пойду в следующий. Я буду ходить по всей земле, пока не исполнится предначертанное.
Приор продолжал пристально изучать мальчика. Кто знает, как бы развивалась дальше судьба пастушка, если бы не эта встреча. Может, о необычном мальчишке поговорили бы, посудачили, и на этом всё и закончилось. Знамени нужны руки, чтобы поднять его вверх. За минуту их разговора священник понял главное: неважно, кого на самом деле повстречал ребёнок на пологих холмах Клуа; важно, что он сам поверил в свою избранность, а поверив, мог заставить поверить в неё других. Приор отвёл взгляд от босых ног мальчишки, рассеянно посмотрел на стоящих кругом крестьян, на скотные ряды, серую громаду готического собора. Затем зачем-то посмотрел на небо. Мальчишка продолжал светло улыбаться, заслоняясь рукой от солнца.
— Нечего тебе проповедовать здесь, на краю ярмарки, возле коров и свиней, — вдруг неожиданно ласково сказал ему священник. — Я поговорю с настоятелем храма, чтобы он разрешил тебе обращаться к народу со ступеней церкви. Будешь ночевать в соборе. Никто тебя отсюда не прогонит. Ты прав, Стефан из Клуа. Если это дело от Бога, то кто такие мы, грешные, чтобы ему мешать?
Ангел говорил: «Я всегда рядом, я могу принять любое обличье, я буду стоять под видом слушателя, и ты меня не узнаешь». И сейчас Стефан не сомневался, что этот добрый священник с золотой пряжкой на мантии и есть его ангел, вновь спустившийся с небес, чтобы ему помочь.
— Я знал, что сегодня встречусь с вами, — негромко сказал он священнику, когда тот с представителем магистрата уже выходил из толпы.
— Конечно. Ты же пророк, — не стал спорить приор.
Некоторое время знатные мужчины шли молча, не замечая толчеи и шума. Представитель магистрата с некоторым удивлением посматривал на своего попутчика. Но лицо приора было непроницаемым. Разрешение проповедовать со ступеней собора означало очень многое. Церковь как бы давала людям понять, что поддерживает этого мальчишку, а значит, он действительно встречался с ангелом, и его безумные речи на самом деле могли быть посланием с небес.
Лишь когда они пересекли площадь и вышли на выложенную булыжником улочку, ведущую к замку, в котором остановился приор, представитель магистрата не выдержал.
— Орден францисканцев берёт пастушка под опеку? Или это ваша личная помощь? — осторожно спросил он.
Но приор ничего не ответил, думая о чём-то своём.
Вернувшись в замок, он первым делом потребовал у келейника перья и чистый лист пергамента. Затем около двух часов при свете свечей писал письмо, но не магистру ордена, а напрямую Папе, в Рим. Закончив писать, приор дождался, когда высохнет тушь, лично растопил сургуч и запечатал свиток печатью братства францисканцев. Приказал отправить письмо с гонцом немедленно.
Затем позвал к себе особо доверенного монаха, брата Жерома.
Приор не зря считался умнейшим человеком. Он сразу понял, что судьба предоставляет ему шанс выделиться в глазах Папы, и упускать этот шанс настоятель не собирался.
Далеко-далеко отсюда, в Италии, в Ватикане, на резном троне из потемневшего дуба сидит старик с надменным горбоносым лицом и седой бородкой. Старик одет в красную рясу и красную шапочку, которую могут носить только наследники Петра. На спинке трона вырезан герб — два перекрещивающихся ключа: один от рая, второй от Рима. Этот старик спит и видит начало нового крестового похода.
Причин желать похода у старика множество.
Он знает, что ничего так не увеличивает влияние церкви, как война во имя веры. Раздоры и интриги на время будут забыты, центр тяжести событий из Европы переместится в Палестину, а в храмы и монастыри рекой потекут пожертвования от жён и матерей ушедших крестоносцев. Многие рыцари, отправляясь на войну, оставят свои земли аббатствам. Воистину, для Папы этот мальчик являлся находкой. Если ему оказать правильную поддержку, то своими безумными, но исполненными верой, речами чистый, безгрешный мальчишка может стать искрой, из которой разгорится пожар большой войны.
А то, что Папа сумеет обыграть инициативу этого ребёнка, приор не сомневался. Он даже представил страдальческие глаза Папы, его поднятый вверх палец, полный стыда за христиан голос, говорящий баронам и простому люду, что даже дети, дети! собираются сделать за них то, что не могут сделать они. Папа сделает из этого ребёнка знамя. Простой одиннадцатилетний неграмотный мальчик из народа так переживает за гробницу Господню, что готов отправиться в Иерусалим один. Правильно используя этот трогательный образ, можно поднять по всем христианским странам такую волну, что войска за неделю соберутся в Палестину.
Во всяком случае, сам приор именно так бы и поступил.
В полутёмный зал зашёл доверенный монах, брат Жером, используемый настоятелем в особых случаях. Подойдя, он замер в почтительной позе в нескольких шагах от приора.
— Значит, так. Сейчас отправишься в собор и передашь священнику вот эту записку, — приор быстро набросал несколько слов и передал записку монаху. — Речь идёт об одном мальчишке. Ему должны найти место для ночлега и разрешить говорить с народом со ступеней храма. С этого момента всё время будешь рядом с ним, но как бы в стороне, понимаешь? До ответа из Ватикана прямую поддержку ему оказывать не будем. Наблюдай, слушай, что говорит, как говорит, как воспринимает его речи народ, появляются ли у него сторонники. Он проповедует, что вместо взрослых в Иерусалим должны идти дети. Глупость, конечно. Дети есть дети, никуда они не пойдут, поиграют какое-то время в крестоносцев, а взрослые, глядя на них, умилятся. На этом всё и закончится. Но пока его речи нам на руку. Хорошо, если к концу ярмарки у него появится с десяток последователей детей. Чем младше, тем лучше.
Монах внимательно слушал. Невысокого роста, худощавый, с невыразительными чертами лица и опущенными вниз глазами, он обладал даром находиться рядом, но совершенно не привлекать к себе внимания. Настоятель ему полностью доверял, в монастыре он был его глазами и ушами.
— Всё. Иди, наблюдай, — закончил приор, не глядя на склонённого в поклоне монаха. — Но сам вмешивайся только в крайних случаях. И чтобы с мальчишки ни один волосок не упал! Теперь ты его незримый ангел–хранитель!
Монах молча поклонился и вышел из полутёмного зала.
В тот же день ангел проявил себя ещё в одном обличии. После разговора Стефана со знатными господами пастушка позвал какой-то крестьянин. Привёл к своей телеге, достал из вороха соломы огромный каравай пшеничного хлеба, отрезал толстый ломоть и сверху густо намазал его тёмным липовым мёдом из туеска.
— На, возьми, Божий ребёнок, — как-то очень хорошо, по-доброму произнёс он, отдавая в руки мальчишки пропитанный сладким мёдом ломоть. Остатки каравая крестьянин запихнул в котомку Стефана, и сверху положил туда завёрнутый в тряпку большой кусок белого козьего сыра.
Казалось бы, что здесь такого? Угостил человек, захотелось ему сделать что-то хорошее. Но для Стефана и это было чудом, подарком от ангела.
Те, кто верит, вообще во всём видят чудо. Их жизнь сплошная череда чудес. Выздоровел от простуды — чудо, по-доброму с ним поговорили — чудо, дали кусок хлеба — и это чудо, милость с небес. Всё хорошее, что с ними случается, всё, что другие люди воспринимают как данность, для верующих является ответом на их молитвы. Тем, кто верит, всегда есть за что благодарить Бога.
Ночь мальчишка провёл в храме. Его беспрекословно впустили за тяжелую кованую дверь, указали место на полу и даже постелили на холодный камень козью шкуру. В притворе на ночь остались несколько странников, пущенных внутрь по разрешению настоятеля собора. Один из них, монах из другого города, сидел на лавке и при свете свечей по слогам читал вслух книгу в кожаном переплёте — Священное Писание. Из полумрака таинственно смотрели с икон лики святых.
И когда монах дошёл до слов: «Вот Агнец Божий, который возьмёт на себя все грехи мира», — лежащий с открытыми глазами мальчик вздрогнул.