Тихо вечером на площади Сен-Дени. Очередной ярмарочный день подошёл к концу. Горожане и торговцы разошлись. На площади остался только разбросанный мусор и пустые длинные ряды прилавков.
В темнеющем небе чертили круги ласточки.
Возле громадного храма с высеченными на сером барельефе херувимами с пустыми каменными глазницами тоже было тихо. На ступенях оставались лишь несколько нищих, какой-то сгорбленный монах в надвинутом на глаза капюшоне с медной кружкой для пожертвований, да группа детей, тесно сидящих под одной из колонн вокруг Стефана.
— Каждый год, на Пасху, на стенах пещеры Гроба Господня появляется благодатный огонь, — негромко говорил детям пастушок. — Он совсем не жжёт, его можно брать в руки, умывать им лицо. Он небесно-синего цвета. О благодатном огне знают все. Люди говорят, что он означает приход в мир Господа Иисуса Христа, и это истинно так. Но почему-то никто не задумывается, что огонь также указывает на место, где вновь появится Сын Божий.
Стефан на мгновение замолчал, затем снизил голос до полного шёпота. Монах незаметно подвинулся к детям поближе.
Прошло десять дней с тех пор, как мальчишка начал проповедовать со ступеней собора. Его популярность росла, как снежный ком. Каждый день к нему приходили десятки детей, приехавших на ярмарку вместе со своими родителями. Они менялись: одни приезжали, другие уезжали. В этот вечер к готическому собору пришёл и маленький Патрик, брат Марии. Робел, стеснялся, но Стефан, завидев его, приветливо махнул рукой, и дети под колонной сразу потеснились. Здесь чувствовалась атмосфера братства. На ступенях собрались дети самых разных возрастов — от пяти-шести до четырнадцати лет.
— Каждый год небесный огонь появляется в пещере, чтобы показать людям, где надо Его ждать. Но взрослые этого словно не замечают, — тихо продолжал Стефан. — Они строят храмы, свои храмы. А гробницу Господню оставили неверным. Ангел открыл мне тайну. Как только мы освободим гробницу, на стенах пещеры вновь вспыхнет небесный огонь. Огонь уже не погаснет, не исчезнет, он будет разгораться всё сильнее и сильнее, пока не станет ослепительным, а потом в этом свете появится сам Господь. Он, как молния, сверкнёт от гробницы, от востока до запада, и все, кто нам не верил, кто над нами смеялся, поднимут головы и увидят нас рядом с Ним. Мы не просто идём освобождать Землю обетованную, мы идём встречать Царство Божье.
Приставленный приором монах откинул капюшон и пристально посмотрел на Стефана. Но мальчик продолжал говорить, не замечая его внимательного взгляда.
Слова возникали как бы из ниоткуда, когда-то услышанные проповеди, отложенные в памяти строки из Священного писания всплывали в сознании без всякого напряжения и складывались в чёткие мысли, как будто нашептанные извне. Возбуждение не проходило, превращаясь в восторженное состояние, заставляющее губы растягиваться в улыбке до боли.
Дети смотрели на него так, словно он сам был ангелом.
Он говорил им о том, как они под пение псалмов дойдут до самого Марселя, войдут по колено в море, которое никто из них никогда не видел, и море расступится перед ними двумя огромными стенами, обнажая дно. Он говорил, что Земля обетованная, где течет молоко и мёд, встретит их как спасителей, язычники от силы их веры встанут на колени, и по мере их приближения к гробнице Господней в пещере начнёт разгораться синий неземной огонь, постепенно превращаясь в океан света. И когда они исчезнут для мира в этом свете, их там встретит Господь — благой, исполненный нескончаемой радости для каждого человека.
Что им взрослые, говорил пастушок, они уже мертвы. Пусть мертвецы славят друг друга, пусть говорят друг другу приятное, пусть одни мертвецы богатеют за счет других и ставят себе на земле памятники, — но вам, избранным для вечности, до тлена дела нет. Что им их родители, они слепы и грешны, сами постоянно говорят, что грешны, земля притягивает их к себе. Им, детям Бога, незачем их слушать. Они спасут своих родителей — в этом тайна и премудрость Божия. Мир будет спасен через них, детей, но открываться родителям пока нельзя: от своей слепоты они могут воспрепятствовать детям идти в Палестину.
Те же из родителей, которых уже нет на этом свете, — здесь Стефан посмотрел на маленького Патрика, словно что-то знал о его пропавшей маме, — будут отправлены в рай, где бы ни находились их души.
Все слушали его, затаив дыхание.
Он не просто предлагал детям исполнить их извечную мальчишескую мечту о приключениях, о путешествиях в далёкие неизведанные страны, о полной свободе от родительской опеки — пророк предлагал им стать спасителями взрослых, избранниками неба, героями и в этом мире, и в другом. Ему верили безоговорочно. Готовы были следовать за ним прямо сейчас. Сбежать из дома, обмануть родителей, лишь бы последовать к невиданному, древнему, как сама земля, городу, раскинувшемуся на освещённых солнцем холмах. Когда же, как не в детстве, так легко поверить в свою избранность, в свою миссию?
Каждый вечер на ступенях собора собирались приехавшие на ярмарку крестьянские мальчишки. Но были и те, кто находился со Стефаном постоянно. Один их них, мальчишка лет тринадцати, одетый в дворянскую одежду, сидел по правую сторону от пастушка, с заметным высокомерием просматривая на остальных детей.
Потомок знатного рода, он пришёл пешком из Парижа с одной заплечной охотничьей сумкой, в которой лежали две золотые монеты, шёлковый платок умершей матери с вышитым гербом их фамилии, кусок пшеничного хлеба и отсвечивающий синевой по лезвию кинжал с серебряной насечкой на рукояти. Говорили, что Святая земля забрала всех мужчин его рода. Отец и трое его старших братьев были убиты в последнем крестовом походе где-то под Аккрой. За ними вскоре умерла и мать. Все последующие годы мальчик сохранял в своём сердце ненависть к мусульманам, ожидая возможности отомстить. Как только он услышал о Стефане, то сразу сбежал из замка, где жил на воспитании у своей тетки, и пришёл в Сен-Дени, без лишних слов расположившись на ступенях собора вместе с пророком.
— Я пойду с тобой в Иерусалим. Пусть даже вдвоём, — твердо заявил он Стефану.
Увидев кинжал, Стефан сказал:
— Мы идём воевать одной верой, — но мальчик в ответ только усмехнулся.
По левую руку от Стефана сидел пятилетний мальчик-калека без имени. Нищие привели его с собой на ярмарку, а затем оставили здесь. Мальчик родился с искривлёнными ногами, обычно таких детей нищие носили с собой с младенческого возраста, а когда они подрастали и вызывали уже меньшую жалость, просто бросали, где придется. Сейчас он сидел с выражением безмерной гордости на темном от въевшейся грязи лице. Ему льстило, что дети обращаются с ним как с равным, не прогоняют его, не бьют, наоборот, называют братом, воином во Христе. Как подсолнух поворачивает свою голову за солнцем, так и он постоянно искал взглядом Стефана, где бы тот не находился.
В тот же вечер собравшимися детьми была принесена клятва на крови.
В какой-то момент Стефан сложил вместе два пальца правой руки, словно накладывая крестное знамение, а в другую взял поданный ему нож. Патрик сидел совсем близко от него и успел заметить, что пальцы пророка распухли и почернели от множества глубоких порезов. В следующую минуту Стефан резанул по ним ножом, а затем торжественно поднял оба пальца вверх, как на иконе Спасителя, но уже красными от крови.
Закапало на каменный пол.
В полной тишине то же самое сделали по кругу и все остальные дети. Резали пальцы и прикладывали их к перстам пророка. Когда очередь дошла до Патрика, он, не колеблясь, провёл ножом по коже, дождался, когда кровь зальёт всю ладонь, а затем смешал свою кровь с кровью пророка. Никакой боли при этом он не испытывал, наоборот, было неизведанное никогда раньше чувство братства, необыкновенное волнение, предчувствие чего-то огромного, радостного, светлого, соприкосновение с какой-то тайной, важность которой была несоизмерима со всей земной суетой.
— В этом тайна Божья, — произнёс Стефан, когда все присутствующие исполнили обряд. — Мир будет спасён детьми. Вы разъедетесь по своим городам и сёлам, и каждый из вас расскажет об услышанном другим. Собирайтесь в отряды, сбегайте из дома, на новолуние мы соберёмся в Вандоме. Мы теперь воины света, воинство Христово, и никто нас не остановит. Мы идём подготовить путь Господу.
— И пойдём до конца, — тихо, но веско добавил мальчик-дворянин. Глаза детей блестели. Каждый из них чувствовал себя избранным, словно в его кровь попала частичка крови ангела. Вместо повторения жизни их отцов, вместо привычного мира их деревень, с домами из ивняка, с грязными дворами, с загонами для скота, Стефан звал их за собой в мир чудес. Умные взрослые недооценили этого неграмотного пастушка в залатаной тунике. Они мерили его земной меркой, а он в эту мерку не укладывался. И именно об этом сейчас думал сидящий под колонной монах с медной кружкой.
А ещё он думал о том, что тоже когда-то умел так верить.
Дети разошлись, когда в стрельчатых окнах собора потух последний вечерний свет. Кто-то отправился к своим родителям в обозы, кто-то остался ночевать в храме вместе со Стефаном. Договорились, что на июньское новолуние все пойдут в Вандом. Перед расставанием ещё раз поклялись страшной клятвой, что взрослые ничего не должны знать. Маленький Патрик отправился в темноте на окраину города.
О том, что дома его ждёт разгневанная и ничего не знающая сестра, он вспомнил только подходя к их лачуге.
В тот же вечер, часом позже, в освещённом светом факелов огромном гулком зале замка произошел следующий разговор:
— Сколько сейчас с ним детей? — не отрываясь от какого-то письма, спросил приор склонённого в поклоне монаха.
— Постоянных три-четыре. Один из них калека, — ответил монах.
— Калека? Калека — это хорошо. Ребёнок-калека идёт в Иерусалим освобождать Гроб Господень. Это трогательно, — рассеяно протянул приор, дочитывая послание. Затем он отложил пергамент в сторону и в упор посмотрел на своего доверенного человека. — Но этого недостаточно! Я написал Папе, что проповеди пастушка имеют успех. Как мы будем выглядеть в глазах его святейшества, если у Стефана останется такое ничтожное количество последователей. Три-четыре человека, этого мало, брат Жером.
— Мало? — неожиданно переспросил монах. — О нет, отче. Каждый день к нему приходят по десять-пятнадцать детей из всех областей страны. Каждый из них приведёт за собой ещё сотни. Это как эпидемия. Исходной точкой похода он выбрал Вандом. Я думаю, что в назначенный день там соберется столько детей, сколько никогда не собиралось в одном месте. Боюсь, что вы и представить себе не можете, что это будет.
Монах говорил ровным, лишённым эмоций голосом. Его поза выражала почтение, глаз он не поднимал, смотрел в пол, как и подобает при разговоре со своим господином. И всё же что-то было не так. В их доверительных разговорах всегда существовала некая граница, а именно — оценка событий. Оценивать происходящее мог только приор, он решал, что хорошо, а что плохо. И сейчас приору показалось, что монах эту границу перешёл, тем самым как бы превращаясь из его тени в личность со своим мнением.
— Так ты думаешь, что поход всё-таки начнётся? — спросил он, внимательно разглядывая слугу.
— Вне всякого сомнения, отче, — по-прежнему ровным тоном ответил монах. — Я видел их лица. Они пойдут до самого конца. И я хочу идти вместе с ними.
На холёном лице настоятеля появилось крайнее изумление. Вначале вверх поползла одна чёрная бровь, затем другая. Веки широко открылись. Борьба на карьерной церковной лестнице научила его ничему не удивляться, а теперь вот пришлось. Он откинулся всем телом назад, руки остались на столе, на кроваво-тёмном рубине блестели отсветы огоньков свечей.
— Ты что ж, поверил, что этот безумный мальчишка встречался с настоящим ангелом? — спросил он после долгой паузы.
— Да, поверил, — коротко произнес монах.
Вновь повисла пауза. Было слышно, как где-то наверху на слабом ветру со скрипом поворачивается флюгер. По каменным стенам ходили красные и черные тени. Настоятель долго смотрел на застывшего в поклоне монаха.
В стройной системе мировоззрения приора не было никаких ангелов, а если и были, то им не было никакого дела до людей. Но не заразной силе веры мальчишки удивлялся в эту минуту приор, на своем веку он повидал немало фанатиков. Приор изумлялся глупости своего доверенного монаха. Это было так, словно фокусник послал своего лучшего ученика посмотреть на фокус конкурента, предварительно раскрыв ему всю технику обмана, а ученик вместо того, чтобы внимательно наблюдать за тонкостями, стал восторгаться и хлопать в ладоши вместе с другими зрителями.
Монах же, наоборот, думал, что проснулся.
Ничего не видно, если душа слепа.
Горы обветшают и рассыплются, моря иссохнут, погаснет солнце, и небо свернётся как свиток, но вера останется: лишь только она знает, что есть вечность. Без веры нет надежды.
Умрёт человек, положат его в гроб и торжественно закопают в землю на съедение червям. Если не искал в этой жизни Бога, там Его тоже не найдёшь. Земной ум — это ловушка для веры, поэтому и сказано: «Обратитесь в детей». Но говорить об этом настоятелю было бесполезно.
— Это же дети, — нарушил молчание приор. — Никуда они не пойдут. Даже если и соберутся некоторые из них в этом самом Вандоме, день-два попоют псалмы и разбегутся. А тех, кто заиграется, родители за уши растащат по домам. Ты останешься один. Сам знаешь: если уйдешь из монастыря, назад тебе уже не вернуться.
— И все-таки я пойду, — тихо произнес монах, всем своим видом сохраняя почтение к бывшему духовному наставнику. — Мальчик помог мне вспомнить, зачем я когда-то постригся в монахи. Это трудно объяснить, но я хочу следовать за ним.
С четырнадцати лет он находился при церкви: прислуживал, угождал, выслуживался, думая, что это и есть дорога к Богу. Продавал индульгенции, продавал людям пропуск в Царство Божие — то, чего не имел сам. Исчезло живое общение в молитве, сменилось монотонным чтением правил. Была в глубине мысль, что что-то не так, но он гнал ее от себя, и, успокоенная внутренними убеждениями, душа постепенно засыпала.
Дети словно открыли ему глаза.
Монах хотел сказать, что только сейчас понял пророческие строки из Священного писания, где сказано, что не детям надо вырасти до познания Бога, — им, взрослым, надо обратиться в детей, чтобы найти в своём сердце то самое состояние безграничной веры. Он хотел сказать, что хочет поверить в чудеса, как они, и не сомневаться, что эти чудеса произойдут; что он хочет идти вместе с детьми по дальним дорогам, соприкасаясь с их чистотой, и в конце пути быть рядом с ними, когда на стенах пещеры Гроба Господня замерцают синие огоньки, постепенно превращаясь в океан света, а небо над всей землёй окраситься заревом, предвещающим пришествие в мир Сына Божьего. Он хотел добавить, что не напрасно Господь утаил свои тайны от мудрых да разумных и открыл их младенцам. Для мудрых и разумных чудес в этом мире не бывает.
Но так ничего и не сказал.
— И ты думаешь, что море и вправду расступиться? Или Господь на ладони перенесёт твоего пастушка в Палестину? — с улыбкой поинтересовался приор.
— Я не знаю, — честно ответил бывший наушник. — У меня нет такой веры. Я не знаю, как всё будет происходить. Да это, наверное, и не важно. Знаю только одно: я его не оставлю.
Оплывали свечи. Как только монах ушел, с лица приора исчезло насмешливое выражение, оно стало тяжёлым, неподвижным, каменным.
Он долго смотрел в мерцающем свете на висевшую напротив икону Божьей матери, державшую на своих руках Младенца. Затем пожал плечами, взял перо и принялся писать в Рим очередное послание, в котором указывал, что мальчик Стефан оказался действительно хорош, что он имеет все задатки лидера, а под его влияние попадают не только дети, но и взрослые.
Ночью приор спал глубоко и спокойно, без всяких сновидений. Монах же, вернувшись к храму и постелив на ступени какие-то тряпки, всю ночь ворочался и постанывал во сне. Ему снился незнакомый, никогда не виданный город с висячими садами и древними узкими улочками, окружённый красноватой пустыней и синим, как море, небом в вышине. Плача во сне от радости, монах шёл по одной из улочек этого города к озарённой ослепительным светом пещере, высеченной в скале одинокой горы.
Точно такой же город снился в эту ночь и маленькому Патрику. Он пока ничего не сказал сестре, лёг спать, отложив разговор об уходе.
Сейчас он тоже шёл по одной из улочек города, и сестра во сне шла рядом с ним, она тоже плакала от счастья, вот только лицо её почему-то было разбито в кровь и руки были в крови.