Весь май Стефан просидел на ступенях собора. Дети менялись, одни уезжали вместе с родителями, другие приезжали, а он всё говорил и говорил, и резал себе пальцы, меняясь с ними кровью. К концу месяца пришло известие из Рима. Приор оказался прав: Папа по достоинству оценил инициативу сельского пастушка.
Официальной буллы ещё не было, но многие уже знали: Иннокентий благословляет Стефана из Клуа. Священники в приходах работали на создание его популярности. Образ одиннадцатилетнего ребёнка подавался всем как пример истинной веры христианина. Мало того, желая придать этому делу нужный размах, Папа через своих легатов сообщил, что все дети, примкнувшие к Стефану, получат пожизненное прощение грехов не только для себя, но и для своих родителей.
Это было серьёзно. Никто уже не сомневался, что мальчик послан Богом. Отцы и матери с радостью отпускали своих детей послушать пророка.
Казалось бы, что может сделать одиннадцатилетний неграмотный ребенок за столь короткий промежуток времени, сидя на одном месте, шепчась о чем-то с постоянно меняющимися детьми? Он размножал идею. Пока родители с умилением рассказывали друг другу о трогательных речах малолетнего пророка, детвора Бретани и Нормандии, Оверни и Гаскони, вернувшись с ярмарки, собиралась на пустырях, постоянно вербуя себе всё новых сторонников. В каждой группе появлялись свои лидеры. Избранник ангела словно размножал себя в сотнях других избранников.
Вся подготовка к походу была окутана конспирацией, тайной, клятвами на крови, что нравилось мальчишкам не меньше, чем сам предстоящий поход. Будущие воины Христовы помечали себя секретными знаками, цветными лоскутами, повязанными на запястье или вышитыми на одежде крестами. В каждом графстве был свой цвет. Девочки вышивали хоругви. Родители с улыбкой смотрели на игры детей, радуясь их внезапно проснувшейся набожности.
В начале июня начался исход. По слову пророка дети должны были уходить в Вандом тайно: по двое-трое, мелкими группками, не привлекая лишнего внимания взрослых. Масштаб происходящего было не отследить, всё дробилось на множество частей, каждая конкретная семья видела лишь то, что происходит с их сыном или дочерью.
— У меня нет сил тебя удержать, — говорила заплаканная мать четырнадцатилетнему Жану-Батисту, в скором будущем лидеру Парижского отряда. — Хочешь идти — иди. Но помни, если ты сейчас меня оттолкнёшь, дома у тебя больше не будет. И матери тоже не будет. Когда наиграешься, захочешь вернуться, но возвращаться тебе будет не к кому.
Перед этим она пыталась вырвать из его рук собранный узелок, потом, раскрасневшаяся и растрёпанная, схватила лежащую на лавке верёвку и принялась, что есть силы, хлестать сына по спине, плечам и голове. Мальчик не защищался, лишь прикрывал лицо руками. Затем встала в дверях. Наверное, она до конца не верила, что сын её оттолкнёт. Думала, сыновние чувства победят. Все матери так думают. Но мальчишка отодвинул её плечом от двери и вышел.
Пророк говорил: «Родители будут вас умолять, бить, закрывать в домах и чуланах, но помните: в них бесы. У взрослых много грехов, в их душах полно тёмных пятен, где бесам прятаться легко и удобно, они будут заставлять ваших отцов и матерей не пускать вас в Иерусалим. Но знайте, что это не родители вас не пускают, а тьма. Не оглядывайтесь назад, идите смело к нашей цели. И когда мы дойдем, на небе заревом разгорится великий свет, тьма исчезнет, и ваши родители прозреют и заплачут от гордости за вас, потому что вы спасли и себя, и их, и весь мир».
В глубине души некоторые дети не хотели или боялись покидать родительский дом, но оказаться изгоем в глазах сверстников им не хотелось ещё больше.
— Не можете от маменькиного подола оторваться? — говорили им более смелые сверстники. — Может, вы девочки, может, вам косички заплести?
Сколько детей может собраться в Вандоме в назначенный срок, не знал никто.
— Ты никуда не пойдешь! — категорично заявила Мария, сделав шаг к входной двери.
— Нет, пойду, — упрямо повторил Патрик. — Все идут. Я клятву дал.
Но сестре не было никакого дела до его клятв. Женщины, пусть даже ещё очень маленькие, в отличие от мужчин, всегда живут в действительности. Они не выдумывают мир, они живут здесь и сейчас. Это мужчины способны вдребезги разбить то, что имеют ради призрачных иллюзий. Женщины намного осторожней, они не позволят мечтам заменить реальность.
— Нет, — твердо отчеканила старшая сестра. — Ты останешься дома.
Что ей какое-то будущее вечное счастье, о котором пытался рассказать Патрик? Кто его видел, это счастье? Нет его на земле. Слово есть, а счастья нет, всё это миражи, выдумки мечтателей. Вот дом есть, выложенный из камня очаг есть, дырявая соломенная крыша, которую надо починить, а не забивать себе голову бредовыми идеями и сбегать куда-то навстречу Царству Божиему, которое и так придет, когда настанет его время.
Маленький, взъерошенный, чем-то похожий на воробья Патрик стоял напротив сестры, упрямо глядя в пол. Рассказать ей всё раньше брату не хватило решимости. Он хотел уходить завтра. Котомка была собрана и спрятана во дворе, двое соседских мальчишек, с которыми он собрался в путь, должны были его ждать перед рассветом на выходе из города.
Сам Стефан ушёл из Сен-Дени неделю назад. Ушёл ночью, незаметно, как будто его здесь и не было. Горожане, уже привыкшие к виду детей, постоянно собиравшихся на ступенях храма, вдруг с удивлением обнаружили крыльцо собора пустым. Вместе со Стефаном исчезло и его ближайшее окружение. А к вечеру вслед за детьми ушёл из города и неприметный монах-францисканец, оставив возле дверей храма больше ненужную кружку для пожертвований.
Мальчишкой по-прежнему словно руководила чья-то чужая умная воля: место сбора детей было выбрано идеально, вдалеке от крупных городов, в самом центре страны, в глуши, на территории аббатства, которое напрямую подчинялось указам Папы, а не местным епископам. Одиннадцатилетний пастушок, не знающий ни географии, ни политического расклада в стране, оставлял будущим летописцам одну загадку за другой…
— Нас Папа благословил. Если я не пойду, все будут считать меня трусом, — глухо буркнул Патрик, стараясь не смотреть на разгневанную сестру.
— Пусть считают! Вот подрастёшь, иди куда хочется, а пока я за тебя отвечаю, ты останешься дома! — ничего не хотела слышать Мария. — Этот ваш Стефан безумец! И шага за порог не сделаешь!
Ну как ей объяснить, что мир скоро закончится? Патрику хотелось показать ей свои порезанные пальцы, чтобы доказать, что в его крови тоже есть частичка крови избранного; ему хотелось сказать, что она ничего не понимает, что его имя уже записано на небесах, и что он не предает её, наоборот, спасает её душу. Но в свои семь лет он не умел говорить так складно, как Стефан, и, кроме того, интуитивно понимал, что все его слова для сестры пустой звук.
— Подумай о маме! — чувствуя внутреннее сопротивление брата, пустила в ход свой главный козырь Мария. — Вспомни, как мы её ждали. Вдруг она вернётся, а тебя нет. Что я ей тогда скажу?
— Нет у нас никакой мамы. Хватит уже притворяться, — неожиданно ответил Патрик. — Бросила она нас. Стефан говорит, что, если мы пойдём в Иерусалим, все грехи наших родителей простятся. Даже если мама повесилась.
— Не смей так говорить, — обмерла сестра. Ей казалось, что сейчас перед ней стоит совершенно чужой человек. Раньше Патрик смотрел на мир только её глазами, а теперь оказалось, что всё то влияние, которое она могла оказать на брата раньше, вдруг забрал какой-то Стефан.
Их спор продолжался до самого вечера. А затем брат неожиданно сдался и довольно легко пообещал остаться дома. В доказательство, что он никуда не пойдет, сходил во двор и принёс заранее приготовленную котомку. В ней оказалось лишь несколько сухарей, два свечных огарка да гипсовая фигурка Божией Матери — всё, что ему удалось собрать к походу на край земли. Весь остаток дня брат оставался тих и послушен.
Марии насторожиться бы, но она, наоборот, успокоилась, приняв видимость за сущность.
К закату небо затянули серые низкие тучи. Заморосил мелкий дождь. С дыр старой крыши закапала на пол вода. От разгорающихся дров в открытом очаге по лачуге расплылись полосы сизого дыма. Сестра сидела на корточках у очага, подкладывая в огонь сухие щепки, а брат сидел рядом с ней и обещал, что завтра же найдёт солому и сам заделает каждую щель в кровле. Об Иерусалиме они больше не вспоминали. Спать легли вдвоём на свою единственную постель из старых овечьих шкур, причем Патрик прижался к сестре, как делал это всегда, когда был совсем маленьким.
А утром, когда Мария проснулась, Патрика в лачуге уже не было. Он бросил её, точно так же, как когда-то их бросила мать, незаметно уйдя в ночь, аккуратно прикрыв за собой входную дверь.
Весь следующий день Мария не находила себе места. Ждала брата, как всю свою жизнь ждала маму. Ей не верилось, что он может её вот так бросить. Обманывала себя, уговаривая свое сердце, что он ушёл по каким-то насущным делам, может, за соломой, и вот-вот должен вернуться. Но к концу дня на её переносице все глубже прорезалась скорбная складочка, а глаза стали совершенно несчастными.
Плакала, жалела себя, стараясь заполнить образовавшуюся в душе пустоту обидой на брата. Пусть уходит, пусть сам поймёт, что главное на свете у человека — это его дом, где его любят и ждут, где он по-настоящему нужен, и любой путь на земле имеет смысл только тогда, когда он ведёт к этому дому.
А затем вдруг внезапно осознала, что больше ни минуты не может оставаться одна.
До вечера Мария расспрашивала всех, где находится этот самый Вандом. Осторожно выяснила, что вместе с Патриком пропали ещё двое соседских мальчишек. Поняла, что во избежание погони со стороны их родителей, они пойдут не по дороге, а по лесам, вдоль берегов текущих на запад рек. Заново собрала оставленную Патриком котомку. Она не хотела покидать дом, но оставаться здесь одной в пассивном ожидании она не хотела ещё больше.
От Сен-Дени до Вандома было очень далеко. Марии было бы безопасней переодеться в мальчика, но у неё не было подходящей одежды. Кроме того, о себе она почти не думала. Её преследовал образ брата, зовущего на помощь. Девочке хотелось уйти прямо сейчас, но она заставила себя дождаться рассвета. Ночь не спала. А когда в щели над дверью показался слабый свет, взяла котомку и без колебания вышла на улицу.
Вставало солнце. Дождь перестал, небо было чистым. С пригорка виднелись островерхие крыши домов городка Сен-Дени, дальше открывались пахотные поля, холмы и перелески, покрытые полосами белого тумана. Было тихо. Природа словно замерла, встречая огромный диск солнца, показавшийся с востока. Лучи рассвета осветили холмы и крыши домов, в какой-то момент весь мир до горизонта вдруг сделался красным, и девочке показалось, что она видит кровь.
Не оглядываясь, выйдя за городскую черту, она пошла по пустынной дороге на запад, надеясь вскоре догнать Патрика.
В этот момент девочка не думала, что всё на свете происходит не просто так, и что все последние события: и призвание Стефана ангелом, и встреча пастушка с её братом могли произойти только для того, чтобы она сегодня вышла из дома, отправляясь навстречу своей судьбе.
Городок Вандом расположился на берегу широкой медлительной реки Луары.
Первым делом взгляд путника, проезжающего по этим местам, натыкался на водяную мельницу, стоящую на речной отмели. Огромные деревянные колёса медленно вращались без всякого присутствия людей, наполняя тишину протяжным скрипом и всплесками. Где-то там, внутри мельницы, глухо и тяжело ворочались невидимые каменные жернова. Полюбовавшись на мельницу, взгляд путника следовал дальше, и за речным изгибом ему открывался вид на пристань с несколькими привязанными лодками, с домами из ивняка и возвышающимся каменным зданием церкви Троицкого аббатства.
В алтаре этой церкви в резном ларце монахи хранили святыню — слезу Христа, оброненную Господом у могилы Лазаря, запаянную в стеклянную колбу. Святыня привлекала к себе паломников. В остальном это был тихий провинциальный городок, расположившийся в глубокой глуши. Так вышло, что именно монахи Троицкого монастыря разрешили детям собираться на своих землях, совершенно не представляя, какое количество юных крестоносцев может откликнуться на призыв пастушка.
С востока, со стороны Парижа, туда вела одна-единственная Орлеанская дорога. Дорога дальняя, зимой — заснеженная или чёрная от месива грязи, летом — пыльная, жёлтая от вытоптанной травы, пролегающая по краю лесов, озёр и рек. Одному человеку идти по ней одиноко и неуютно. Сумерки в лесах наступают рано; дубы, клёны и овраги с прошлогодней листвой покрывает полная темнота, и слышатся в этой темноте то какое-то уханье, то треск ветки, то неясные шорохи за спиной. Разыгравшееся воображение придаёт любым звукам образ опасности. Страшновато человеку одному на ночной лесной дороге, особенно если нечем развести костер и если человек этот девочка, которой всего двенадцать лет от роду.
Мария шла целый день: виноградниками, полями, лесом, лишь раз позволив себе присесть на обочине дороги. Затем умылась холодной водой из ручья, стряхнула налипшие на лохмотья прошлогодние иголочки сосен и пошла дальше, чуть не плача от усталости. Но, на счастье девочки, ей не пришлось ночевать в лесу одной.
Когда уже стало смеркаться, дорога вышла к лесной реке. Спуск к воде зарос густым кустарником, самого берега не было видно, но оттуда явственно слышались какие-то голоса, плеск воды, вскрики и вроде даже смех.
Через людей все добро на свете, но через них же и зло. Но девочка сейчас об этом не думала. Замирая на каждом шагу, стараясь как можно незаметнее подобраться к звучащим с реки голосам, она осторожно спустилась вниз по склону и раздвинула ветви кустов.
На берегу горел костер. Рядом, возле лежащего у кромки воды ствола дерева, серела брошенная одежда. Трое мальчишек голышом купались в реке. Дно лесной речки было скользким, обрывистым, течение захватывало их за собой, но они, отчаянно колотя руками, хохоча и что-то крича друг другу, продолжали резвиться в воде, наслаждаясь полной свободой.
В первый момент Марии показалось, что она увидела среди них Патрика, она чуть было не выбежала из-за кустов, но затем поняла, что ошиблась. Все трое резвящихся в реке мальчишек были старше её брата, наверное, её ровесники, лишь только одному из них на вид было лет девять. Несмотря на сумерки, девочка заметила на их запястьях не снятые даже при купании полоски чёрной материи, повязанной как на день хода Чёрных крестов. Вспомнила, что видела такую же повязку у Патрика.
Похоже, эти трое тоже направлялись в Вандом.
Она вышла к ним лишь тогда, когда мальчишки оделись и расселись у костра. Все трое быстро обернулись на шум, а затем их лица вытянулись от изумления. Меньше всего здесь можно было ожидать увидеть одинокую девчонку в лохмотьях, медленно подходящую к их огню.
— Ты кто? — быстро спросил её один из мальчишек, приподнимаясь на ноги.
— Я из Сен-Дени, — остановилась в двух шагах Мария. — Пожалуйста, не прогоняйте меня. Я иду в Вандом, как и вы.
— Скажи пароль, — перебил ее второй мальчик, очевидно, старший, белёсый крепкий паренёк с налипшей на лбу мокрой прядью волос. Но Мария его не поняла, ей никто не рассказывал о секретах и тайных знаках воинов света, отличающих их от остальных детей.
Дети могут быть очень жестокими. Не от того, что в них мало добра, просто они ещё не в полной мере чувствуют чужую боль. Раз она не была посвящённой, мальчишки могли запросто прогнать её от костра. Но они шли к Царству Божьему, а значит, должны были быть добрыми. Мальчики разрешили ей остаться и даже предложили разделить с ними ужин. Они играли в крестоносцев, в рыцарей, а рыцари никогда не обижают девочек.
На западе за кромкой леса догорал закат прошедшего дня. Тёмная река постепенно растворялась в сумерках. Вода плескалась возле выброшенных на кромку берега коряг. В небо летели искры от костра. Этот вечер явился для Марии наградой за долгий путь. Мальчишки разложили возле огня все свои припасы: ячменные лепёшки, изюм, сушеную рыбу. Один из них украл из дома большой кусок грудинки, дети нарезали её толстыми ломтями, проткнули лозой и принялись жарить на огне, капая соком на шипящие угли.
Сразу было заметно, что мальчишки основательно подготовились к походу, у каждого был узелок, какие носят на палке через плечо, у каждого имелась фляга с водой из пустой тыквы. Они даже не забыли небольшую медную жаровницу, похожую на кадило, в которой в долгом пути переносят тлеющие угли.
Оказалось, что они шли из Парижа, и Мария этому сильно удивилась. Она думала, что под влияние Стефана попали только дети Сен-Дени.
Сочное прожаренное горячее мясо таяло во рту. Никогда раньше девочке не было так вкусно, мясо вообще являлось в её жизни величайшей редкостью, кроме того, своё дело сделал целый день пути. Заедая свинину ячменной лепёшкой, она была на седьмом небе от счастья. То же самое чувствовали и мальчишки. Они съели почти всё, что у них было, совершенно не заботясь о завтрашнем дне. Дано сегодня, дастся и завтра. Идущие в рай о припасах не думают.
— Ты ведь из Сен-Дени. Значит, встречалась с пророком? Сами мы его никогда не видели. Скажи, правда, что он с виду обычный мальчик? — спросил Марию старший из парижан, когда девочка, закончив есть и немного осмелев, подвинулась поближе к огню.
— Говорят, что место, где он стоит, облака обходят стороной. Вокруг тучи, а над ним всегда круг чистого неба и солнечный свет, — мечтательно добавил второй мальчик. — Когда мы с ним выйдем из Вандома, с нами тоже так будет: облака по сторонам, а над нами полоса синего неба, как река, до самого Иерусалима. Ещё говорят, что к Стефану каждый день спускается ангел. Самого ангела не видно, только воздух дрожит, и вроде как слышно хлопанье огромных крыльев.
Но Мария ничего не могла им рассказать. Она видела Стефана, но лишь издали. Кроме того, парижане были готовы говорить о нем только в восторженных тонах, а она его ненавидела. Ей нравились эти мальчишки; правда, они важничали, заметно гордясь своей тайной миссией, но они были добры к ней, не прогнали, преломили с ней хлеб. Они были явно счастливы от того, что освободились от опеки родителей, а Мария думала об их матерях, которые в эти минуты сходят с ума, разыскивая их с факелами по всему городу.
— А ты зачем идёшь в Вандом, если не по зову пророка? — спросил её третий мальчик — худенький парнишка с мечтательными глазами и длинными, как у девочки, ресницами.
— Я брата ищу, — честно ответила Мария. На все вопросы она пыталась отвечать быстро и с робкой улыбкой, чтобы не вызвать ненужного раздражения. — Ему всего семь лет и он…
— Тоже воин света, — сразу поняв, закончил за неё старший. — Возвращайся ты лучше домой. Твой брат избран для долгого пути. И назад он не свернёт, как и все мы.
Наступила пауза. Трещали сучья в костре, выбрасывая в небо красные искры. Рядом плескалась невидимая река. Отсветы огня выхватывали из темноты лица детей, делая их загадочными. За склоном берега таинственно молчал ночной лес. Мысль о том, что она сейчас могла оказаться там одна, заставила девочку поёжиться.
— Возьмите меня с собой в Вандом, — почти умоляюще попросила Мария. — Я всё умею делать. Готовить почти из ничего. Я не буду вам обузой, лишь пойду следом за вами. Возьмите меня, пожалуйста. Чтобы я брата нашла.
Попросила и тут же почувствовала, как исчез какой-то зарождающийся контакт, какая-то близость, вызванная проведённым вместе временем. Сразу стало как-то неуютно у костра, словно появилась стена, разделяющая на две стороны своих и чужих. Она заметила, что мальчишки обменялись непонятными взглядами.
— Завтра решим, — уклончиво ответил на её просьбу старший.
Они ещё какое-то время поговорили. Парижане рассказали, что в Вандом стекается тьма народу, что только с их улицы туда ушло несколько групп детей и что они должны скоро соединиться в один большой отряд под предводительством какого-то Жана-Батиста, который лично общался с пророком и обменялся с ним кровью. Что в их отряде есть и девчонки, их немало, некоторым по пять-шесть лет, но все они, — здесь каждый из мальчишек многозначительно посмотрел на длинные, заплетенные в косу волосы Марии, — переодеты в мальчиков, потому что девочек-крестоносцев не бывает.
Они могли говорить о предстоящем походе до утра, но постепенно усталость взяла своё, разговор начал обрываться, у детей слипались глаза. Веток в костёр они больше не подбрасывали, искры в небо уже не летели, огонь догорал, темнота поглотила прибрежный кустарник и поваленный ствол дерева.
В конце концов все разлеглись на траве. Наступила глубокая тишина, нарушаемая лишь тихим плеском воды. Мария прилегла рядом с ними, поджав колени и подложив под щёку ладонь. Она представляла, что ее брат сейчас тоже лежит где-нибудь возле гаснущего костра и смотрит на разбросанные над лесом звёзды.
Ей хотелось думать, что он молится о ней, что он говорит ей в уме все несказанные при расставании тёплые слова, ворочается с боку на бок, слушая свою совесть, которая приходит тогда, когда кругом всё умолкает и ничего не слышно, кроме неё. И еще, засыпая, она ненавидела пастушка Стефана, сумевшего разбить на осколки всю ее жизнь и жизнь многих несчастных родителей, которые сейчас в отчаянии повсюду ищут своих ушедших детей.
На грани сна и ускользающей реальности у нее мелькнула мысль, сумевшая усилить мотивацию продолжения пути. Она доберётся до Вандома, найдет там брата и, более того, попросит Стефана поговорить с ангелом об их маме. Неважно, какой, под хлопанье огромных крыльев, к нему спускается ангел, — падший он или ангел света, — ангелы ведь всё видят, они находятся одновременно везде: и на небе, и на земле, и во снах людей, и в их мыслях. Ангел мгновенно увидит, где находится мама, и, если она ещё в этом мире, он может убедить её вернуться домой, рассказать о детях, которые ждут её всю жизнь.
На этой счастливой мысли всё спуталось, наплыл сон, и девочка, наконец, закрыла глаза.
На рассвете над лесной речкой поднялся туман.
Белая дымка расползлась по берегу, накрыв собой кустарник и коряги у воды. На траве выступила роса. Где-то всплеснула рыба.
Комар, звеня, подлетая и снова отлетая, опустился на щеку Марии и, приподняв заднюю лапку, медленно погрузил хоботок в поры кожи. Девочка во сне дёрнула щекой, провела по ней рукой, а затем рывком села на траве, ещё не понимая, где она находиться.
Берег был пуст. Возле дымившегося, покрытого серым пеплом, кострища никого не было. Вчерашние мальчишки ушли до рассвета, торопясь на соединение со своими, а её оставили, даже не разбудив. Всё было понятно, они стеснялись перед другими крестоносцами, что в их маленьком отряде будет девчонка. Её снова бросили.
Наскоро умывшись водой из речки, Мария вскарабкалась вверх по склону и пошла на запад.
Девочка совершенно не разбиралась в расстояниях, ей казалось, что она ушла бесконечно далеко и вот-вот, уже за следующим поворотом, ей откроется вид на долину реки Луары и лежащий там городок, конечная точка ее путешествия. Но лес никак не заканчивался.
На полянах при дороге Марии часто попадались следы недавних стоянок: пятна остывших костров и сломанные для ночлега ветви. Она даже нашла на стоптанной траве оброненную кем-то чёрную полоску ткани и, поумнев, повязала её на запястье. Обычно безлюдные Бургундские леса сейчас были наполнены знаками тайного движения, происходящего по всей стране.
По пути её обогнал отряд детей из Руана. Спрашивать, куда они идут, не было нужды, на их рубахах виднелись нашитые синие кресты. Среди них была одна девочка лет восьми в надвинутом на лоб огромном берете, скрывающим волосы. Марию они с собой не взяли, да она и не просилась, спросила только: правильно ли идет в Вандом. Затем ей повстречалась какая-то женщина, очевидно, чья-то мать, бредущая в том же направлении.
Парижские мальчишки были правы: весь мир сейчас шёл к Стефану. По полям, по лесам, по берегам рек в Вандом стекались дети со всех районов страны. Масштабность исхода было не определить, каждый знал только то, что происходит в их городке или деревне, и думал, что это только их дети последовали на зов одиннадцатилетнего пастушка.
С западной стороны Вандома, возле одной из деревушек, на обочине стояла какая-то сумасшедшая старуха в овчинной безрукавке мехом наружу. В этих местах она считалась пророчицей. Моргая слезящимися глазами, старуха провожала взглядом каждый отряд детей, проходящий по этой дороге, и кричала им в спину:
— Вы там все умрёте! Все до одного! Ваш ангел — падший ангел! Он ведёт вас в бездну.
Но её слова настолько не соответствовали радостному настроению, что дети лишь смеялись над ней.
Мария вышла к Вандому к вечеру следующего дня. Перед этим ночевала на каком-то постоялом дворе под телегой. Пока подходила к городку, совсем стемнело. Мышцы ног рвала жгучая боль, от усталости её шатало. Ей бы отдохнуть где-нибудь на обочине, но она понимала, что если сейчас сядет на землю, то сил подняться уже не будет. Близость цели вела её вперед.
В Средние века в городках не имелось освещения. На улицах было ещё темнее, чем в поле, крыши домов прятали звёздный свет. Лишь в редких каменных зданиях, в нишах, там, где обычно стояли гипсовые статуэтки Божьей Матери, иногда тускло горели огоньки лампадок. В Вандоме такой огонёк одиноко светил в стене церкви, куда вели все слитые с ночью безлюдные улицы.
В полной тишине и темноте, совершенно не зная, куда ей надо идти дальше, девочка вышла к зданию церкви, не переставая удивляться, что в городке не видно присутствия детей. К счастью, возле церкви ей повстречался пожилой монах, с ослом на поводке, очевидно, собирающийся куда-то в путь.
— Простите, отче. Я ищу своего брата. Он должен быть где-то здесь, у вас, вместе с пророком Стефаном. Вы не знаете, где мне их найти? — волнуясь, спросила у него Мария.
Монах что-то пробормотал. Его лица в темноте было не разглядеть. Затем махнул куда-то рукой.
— Иди от храма всё время прямо, — нехотя ответил он. — Поднимешься на холм. Там они все, на монастырских угодьях. Сразу их увидишь. Навязались на нашу голову.
Монах ещё что-то недовольно бурчал, но Мария его уже не слушала. Непроизвольно ускоряя шаг, она пошла в указанном направлении всё быстрее и быстрее. Вскоре почувствовала, что дорога пошла вверх. Мысли мелькали разные: тут было и облегчение, и радость близкой встречи с братом, и какая-то тайная гордость собой, что она всё-таки дошла, сумела его найти и больше никогда не будет одна. Представляла изумление маленького Патрика, когда она появится перед ним, подойдет и скажет: «Пошли обратно домой». В том, что она сразу увидит брата, девочка не сомневалась. Сколько детей может собраться на этих лежащих за возвышенностью монастырских землях? Обойдёт всех по кругу и увидит. Луна куда-то делась, и звёзд почти не было, на дороге стояла полная чернота, босые ноги спотыкались о какие-то корни и камни. Торопясь, словно она опоздает, задыхаясь от быстрого шага, Мария в десять минут преодолела долгий подъём, почти выбежала на край холма, и тут же, охнув, замерла на месте.
То, что она увидела перед собой, не укладывалось в сознании.
Прямо под её ногами крутой холм заканчивался, открывалось слитое с ночью пространство полей.
И по всему этому пространству, насколько хватало глаз, горели огни костров. Их было так много, что увиденное казалось нереальным. Стояла полная тишина, чернела ночь, а далеко внизу, в этой черноте, горели бескрайней россыпью тысячи красноватых огней.
Накатила какая-то полная опустошённость, и девочка, не в силах больше стоять на ногах, села на землю. Это было похоже на сон, словно и вправду приблизился конец земного мира.
По признанию летописцев, в эти дни на землях Вандома собралось больше тридцати тысяч детей. Одиннадцатилетний пастушок сделал невозможное, на его зов собралась армия, которую ещё не видели в веках. Все захотели идти освобождать гробницу Господню.
Взрослые недооценили пастушка: Стефан не просто призвал детей сделать то, что не смогли сделать они, он словно вытащил на свет веру людей, невидимую раньше под грузом обыденности, расширил её, дал простор, стер все границы сомнений.
Но не необыкновенной силе внушения пастушка поражалась сейчас Мария.
Глядя на лежащее внизу море огней, девочка в полнейшем замешательстве думала только о том, как среди этих тысяч костров ей найти своего брата.
Вот мы идём,
В свитках пророчеств написано о нас…
Из гимна детей-крестоносцев
Происходило что-то невообразимое.
Говорили о колдовстве, о чёрных монахах, отравивших воду в колодцах по всей стране; о зелье на заклятии, изготовленном из крови новорождённых младенцев, из голов ужей, высушенных жаб и измельчённых волос распутниц, действовавшем только на детей. Власти не знали, как реагировать. Большая часть духовенства называла детей святыми. С амвонов церквей зачитывалось послание Папы, в котором он отпускал грехи родителям «чистых, невинных крошек, готовых своей верой показать пример всему христианскому миру». Другие утверждали, что Стефан от дьявола. В общем, творилось что-то невообразимое.
Дороги заполнились идущими в Вандом родителями. На подходах к монастырским землям их встречали охранные отряды из мальчишек и дальше уже не пускали.
Тех детей, которые не смогли сбежать тайно, родители силой удерживали дома, запирали их в чуланах и погребах, но дети перегрызали верёвки и подкапывали стены. А те, кто не смог вырваться, бились в истерике, отказываясь от пищи, называя своих родителей служителями сатаны, посмевшими встать между ними и Господом.
В Париж постоянно летели жалобы от крестьян ближайших к Вандому деревень: огромная армия детей разоряла их поля и виноградники.
В то самое утро, когда Мария по крутой тропинке спускалась с холма к бескрайнему стану детей, в Вандом решил приехать приор Парижского монастыря францисканцев.
Многие из окружения приора заметили, что в последнее время, под наплывом растущих слухов о том, что в Вандоме происходит что-то невообразимое, он стал каким-то нервным и рассеянным. Он прискакал в Вандом с небольшой свитой, и первое, что он увидел, не слезая с коня, — это чью-то несчастную мать, крестьянку в серой домотканой юбке, пытавшуюся пройти через заградительный отряд мальчишек лет тринадцати-четырнадцати, перекрывших дорогу к монастырским полям.
— Сын у меня там. Сын. Ему всего восемь лет. Мы из Амьена, — торопясь, чуть не плача, сбивчиво говорила женщина. — Пропустите меня, пожалуйста. Сын у меня там.
— Иди обратно домой, — безжалостно отвечал ей один из мальчиков. — Вот, видишь, — он небрежно указал на воткнутый в землю шест с вышитой копией стяга Святого Дионисия, — дальше проход только для избранных.
Но несчастная крестьянка ничего не понимала, кроме того, что где-то за поворотом дороги сейчас находится её сын. Как и всем матерям на свете, ей казалось, что стоит только сыну её увидеть, как он снова станет её плотью и кровью. Женщина попыталась оттолкнуть мешающего ей пройти мальчишку. Её толкнули в ответ, и она упала на землю.
— Давай, иди. В тебе бесы. Пошла отсюда, приспешница сатаны! — грубо повторил кто-то из детей, наблюдая, как она пытается подняться в пыли дороги.
Приор посмотрел на эту женщину, затем перевел взгляд на мальчишек, на стяг Святого Дионисия, на поворот дороги, за которым раскинулся тридцатитысячный лагерь детей.
— Дети всё прибывают, — шепнул ему один из спутников, сидящий рядом на коне. — Со дня на день двинутся к морю. Войска бы их разогнали, но Папа молчит. Благословение-то уже дано. Не станет король ссориться с Папой. Остаётся только ждать, что они сами разбегутся по домам. Но они уже не разбегутся, это точно.
— Вам и вашим спутникам тоже дальше нельзя, святой отец, — взглянув на монашеское одеяние приора, заявил старший из мальчишек, оставив несчастную крестьянку и подходя к всадникам. — Разворачивайтесь.
— Стефан меня знает, — придерживая лошадь, заявил сверху приор. — Пошлите кого-нибудь передать, что к нему приехал лично приор ордена Святого Франциска.
Но мальчишек это, похоже, только позабавило.
— Да хоть сам король, — с явной насмешкой, бесстрашно смотря приору прямо в глаза, ответил один из них, в серой крестьянской рубахе, с расцарапанной щекой. — Сказано же, пророк никого из взрослых не принимает! Там перед ним ещё три круга оцепления из детей знатных родов. Вас просто стащат с лошадей и всё. Разворачивайтесь! Тут вчера епископ здешнего аббатства приезжал, так и его не пустили. Ни одному из взрослых к пророку хода нет!
Наверное, только в этот момент приор начал по-настоящему понимать, что он наделал. Играя на смутных детских мечтах о приключениях и святости, он выпустил джина из бутылки и обратно в бутылку его было уже не запихнуть. Дальше все процессы были неуправляемыми, как при зародившемся и неизвестно куда направляющемся урагане.
— Не задерживайтесь, проезжайте, возвращайтесь обратно, — хлопнув рукой по лошадиному крупу, уже с угрозой произнёс мальчишка с расцарапанной щекой. Приор сделал знак своим спутникам, чтобы они разворачивались.
При этом в его взгляде читалась полная растерянность, такая же, как и у сидящей в пыли дороги несчастной крестьянки.
Ранним утром в далеком Риме его святейшество Папа Иннокентий III проснулся в дурном расположении духа. Полночи он сочинял гневную речь против рассадников незатухающей альбигойской ереси, и теперь осадок раздражительности окрашивал весь мир в сумрачные тона. Кроме того, у него ныла вздувшаяся печень, а во рту ощущался горьковатый привкус желчи.
Опустив с кровати сухие старческие ноги, его святейшество одёрнул длинную ночную рубашку и, хлопнув в ладоши, уставился в какую-то точку на полу из узорного кленового паркета.
Заслышав хлопок, за дверью послышались быстрые шаги келейника.
Папа Иннокентий справедливо считался одной из знаковых фигур своего времени. Его горбоносое лицо с курчавой седой бородкой и постоянно прикрытыми веками выглядело усталым и больным, но это была лишь видимость, маска-ловушка беззащитности для простаков. На самом деле те, кто имел несчастье попасть к нему в немилость, очень быстро узнавали, какая у Папы стальная хватка.
— Кто там у нас сегодня? — хмуро спросил Иннокентий келейника, подставляя руки под струю воды из серебряного кувшина.
— Секретарь Вашего Святейшества, — почтительно ответил прислужник.
— Зови.
Вскоре перед Папой предстал секретарь папской курии — сорокалетний мужчина с живыми чёрными глазами, одетый в тиснённый серебром камзол. Странно, но эту кардинальскую должность занимал мирянин. По каким-то своим, только ему известным причинам, Иннокентий предпочёл довериться человеку, не связанному с церковью. Папа к этому времени уже переоделся в красную рясу с накидкой и капюшоном, окаймлённую по краям белой фашью, и в красные мягкие туфли.
— Докладывай, — одними губами приказал он.
— Опять вести из Франции, из Вандома, Ваше Святейшество, — с готовностью начал секретарь. — Местный епископ пишет, что на землях аббатства собралось немыслимое количество детей. Называется число около тридцати тысяч. Как я вам уже докладывал, король Франции через ученых-богословов Парижского университета объявил, что речи мальчика исходят от дьявола. В результате получается полная неразбериха. Часть близкого к королю духовенства требует разогнать детей по домам, те же епископы, которые всегда остаются верны Вашему Святейшеству, требуют отлучить от церкви всех противников похода, ссылаясь на ваше благословение.
— Приор францисканцев писал мне, — морщась, как от зубной боли, перебил его Папа, — что у этого мальчика.
— Стефана, Ваше Святейшество.
— Да, Стефана, было какое-то письмо к королю Филиппу. Что это за письмо?
— Ничего серьёзного, — позволил себе улыбнуться секретарь. — Обычное послание от какого-то сумасшедшего фанатика, который приказывает королю склонить голову перед волей Господа. Оно даже не дошло до короля. Затерялось где-то в магистратах. Нет никакого сомнения, что письмо помогло мальчишке поверить в его миссию, но сейчас об этом послании уже никто не вспоминает. После вашего благословения оно уже не важно.
Папа промолчал.
— Очень много жалоб, — продолжал секретарь. — Дети разоряют крестьянские угодья. А если вся эта масса двинется к морю, жалоб станет ещё больше. Кроме того, то же самое сейчас происходит и в Германии. Идея освободить Гроб Господень верой детей оказалась необычайно популярной. В Германии появился мальчик по имени Николас. Ничего мистического там нет, за мальчиком стоит его отец, желающий погреть руки на славе сына. Германские дети хотят обогнать Стефана, и, по донесению наших легатов, Николас поведет своих последователей прямо через Альпы, — здесь секретарь выразительно посмотрел на мрачное лицо Папы Иннокентия, неподвижно сидящего в кресле с прикрытыми глазами, — а это уже не игра. Многие дети могут погибнуть. Может быть, Вашему Святейшеству пора вмешаться?
Несмотря на светлое летнее утро, в зале приёмов царил полумрак, цветные витражи стрельчатых окон приглушали солнечный свет. Горели десятки толстых белых свечей в высоких бронзовых подсвечниках. Папа Иннокентий продолжал молчать. Секретарь исподтишка поглядывал на его мрачное лицо, на ярко-красную рясу из заморского шёлка, на морщинистые руки, в которых находился невидимый ключ от рая. Пауза затягивалась.
За годы тесного общения секретарь научился понимать, как думает Папа, и теперь пытался предугадать его решение. В данном вопросе оно было очевидным. Так как войска в поход так и не собрались, нужды в Стефане и других малолетних пророках больше не было. Благословение назад не вернуть, но зато можно было все приглушить, превратить действие в разговоры, например, вызвать лидеров детей в Ватикан, для аудиенции с Папой, и придержать их здесь под разными предлогами месяц-другой. А за это время остальные дети сами потихоньку разошлись бы по домам. Сколько великих начинаний заканчивалось ничем, застряв в непроходимой трясине отсрочек и отговорок, истощив себя в бесконечных «завтра» и «надо ещё подумать», в конце концов, превращаясь в пустоту, в ещё одну несбывшуюся мечту.
Это было бы правильное решение, и секретарь не сомневался, что Папа, как искусный политик, именно так и поступит. Но Папа продолжал хранить молчание.
В какой-то момент мелькнула мысль, что, может, Папа, властный старик, наследник Петра в овечьей шкуре с волчьим оскалом, интриган и политик до мозга костей, устраивающий пиры с блюдами из павлиньих языков и пьющий вино только тридцатилетней выдержки, в глубине своего мрачного сердца продолжает верить, что где-нибудь на земле должна быть подлинная святость; что он сам поверил в пророчества пастушка и теперь с интересом ждет, что же будет дальше?
Но секретарь тут же отверг эту мысль как совершенно нелепую.
Всю ночь, разглядывая внизу тысячи огней, Мария не представляла, как ей найти брата. Но оказалось, что это довольно просто. Несмотря на кажущуюся общность стана, внутри всё было четко поделено на отряды по землячеству. Представители Гаскони, Оверни и центральных областей страны не смешивались друг с другом, создавая станы внутри стана, и поэтому любому вновь прибывшему не представляло никакого труда найти своих.
— А ты откуда? — без всякого любопытства поинтересовался один из мальчишек, к которому она подошла, спустившись на рассвете с крутого холма.
— Я из Сен-Дени. В общем, я отстала, — Мария-Луиза выставила немного руку вперед, так, чтобы мальчик сразу увидел повязанный на запястье чёрный лоскут.
— Сен-Дени — это где-то возле Парижа? — не желая отягощать себя ненужными подробностями, перебил её мальчишка. — Значит, твои в одном лагере с парижанами. Пойдёшь вон к тем шалашам. Оттуда по кромке поля на восточную сторону, почти до берега реки. Там, на заливных лугах, найдёшь лагерь парижан. У них уже и спросишь, где твой отряд? И скажи, чтобы переодели тебя в мальчика. А то, какой ты крестоносец?
Остальные мальчишки, развалившись возле костра, заулыбались.
Стан казался бескрайним. Дым костров, разговоры на разных диалектах, мальчишки, переодетые в мальчишек девчонки. Чьи-то дети. Лица светлые, радостные. Полная свобода от взрослых, чувство братства. Повсюду виднелись шалаши из наломанных вместе с листвой веток, костры, навесы. Многие расположились прямо на земле. По обрывкам разговоров она уже поняла, что сам пророк находится где-то в центре стана, в шатре из ковров, и что к нему не пускают даже тех, кто лично менялся с ним кровью.
Только сейчас, идя по нескончаемому стану, Мария начала осознавать, что, возможно, брат не обрадуется ей, как она себе это представляла.
Чем она могла его завлечь, появившись и сказав: «Пошли обратно домой». Что она могла ему предложить, кроме возврата в их нищую, убогую жизнь без всякого просвета? Ждать маму, которую он не помнит, обманывать себя, что когда-нибудь она вернётся и тогда всё изменится? Зачем она сюда пришла? Вместо одной сестры он приобрёл здесь тысячи братьев и сестёр. Благодаря Стефану он стал сопричастен к чему-то великому, он чувствовал себя спасителем мира, впереди его ждало лучшее детство, какое только можно себе представить.
Уговаривай его, приказывай на правах старшей сестры, тяни за рукав, вспоминай про маму, Патрик обратно уже не вернётся. Всё это Мария поняла на уровне интуиции, пока шла по огромному лагерю, вглядываясь в радостные лица попадающихся на пути мальчишек. Пастушок нарисовал перед сверстниками слишком яркое будущее, чтобы они променяли его на что-то другое, и подтверждением тому были тысячи собравшихся здесь детей.
Брат ей больше не принадлежал, но потерять его она не могла. Единственное, чему она хорошо научилась за свою короткую жизнь, — это ждать. И ещё не дойдя до лагеря парижан, девочка уже твёрдо знала, что будет делать дальше.
Брата она увидела ещё издали. Патрик сидел вместе с десятком незнакомых мальчишек у одного из костров. Подходя, Мария услышала взрыв хохота. Затем наступила пауза, послышался чей-то голос — и через минуту вновь грохнул смех. Детям было весело. На костре жарился украденный в деревне гусь, пахло дымом и подгоревшим мясом, повсюду на траве валялись пух и общипанные перья.
Лишь когда Мария подошла совсем близко, мальчишки обернулись. Патрик тоже повернулся, взглянул весело, затем его глаза расширились. Искра смеха исчезла. Во взгляде читалось изумление, растерянность и вроде даже стыд перед другими мальчишками. Он непроизвольно отшатнулся, ожидая, что сестра сейчас бросится к нему, начнёт обнимать, позоря его перед товарищами, станет стыдить, что бросил её одну, и тянуть домой.
Но сестра поступила совсем по-другому.
— Мир вам, — сдержанно произнесла она, подойдя к костру, под пристальным взглядом десятка глаз, с удивлением рассматривающих худенькую некрасивую девочку в лохмотьях. Затем взглянула на Патрика и спокойно продолжила. — Я хочу вступить в воинство Христово. Скажите, какие клятвы мне надо произнести?
И только потом, когда общее удивление прошло, когда ее назвали сестрой и усадили к костру, дав в руку пережаренное до черноты гусиное крылышко, Мария наклонилась к брату и тихонько сказала ему на ухо:
— Хочешь идти вместе со всеми — иди. Но и я пойду с тобой. Куда бы ни завели тебя твои новые друзья, я буду с тобой. Ты будешь голодать — я буду рядом. Ты заболеешь, устанешь, отстанешь от остальных — я буду рядом. Прогонишь меня, объявишь всем, что я здесь только ради тебя, я всё равно пойду следом. Я всегда буду с тобой, пока ты сам не поймёшь, что за счастьем не надо бежать за три моря и за верой тоже никуда не надо бежать. И когда ты скажешь: «Пойдём обратно домой», — я тоже буду рядом.
А пока объясни, с кем мне здесь поменяться кровью, чтобы быть вместе с вами?
Огромный стан детей располагался на монастырских полях Вандома около месяца. Всё это время новые и новые дети прибывали к месту сбора. В последних числах июня король Франции Филипп Август издал указ, в котором приказывал детям немедленно разойтись по домам, называя их безумцами и глупцами.
И как только указ вышел, огромная масса детей покинула монастырские владения и разом двинулась по почтовому тракту на юг, в сторону Марселя.
На всю длину дороги, насколько хватало глаз, шёл бесконечный поток детей. Лица у всех сияли. Передние отряды несли над собой развёрнутые хоругви. Повсюду слышалось пение псалмов. Где-то в середине потока несколько крепких парней бережно, словно величайшую ценность, несли на носилках пастушка Стефана, изредка выглядывающего из-за прорези балдахина.
— Слава воинству Христову, — время от времени кричали впереди чьи-то звонкие голоса. Пение псалмов в этот момент обрывалось и гремело эхо тысячеголосого раската:
— Слава!
— Слава Господу и пророку Его Стефану!
И опять эхом по всей округе: Слава!
Крестьяне близлежащих деревень, выбегая на шум к дороге, стояли, раскрыв рты. Такого ни они, ни их предки ещё не видели.
Наравне с более старшими подростками шли дети пяти-шести лет. Некоторые из них старались придать своим лицам выражение строгости и серьёзности, как и положено крестоносцам, отправляющимся в дальний поход, но спрятанная внутри радость всё равно вырывалась наружу, и их глаза светились от гордости и счастья.
— Это ангелы идут, — прошептала какая-то крестьянка у обочины, провожая взглядом бесконечный поток детей. Над головами плыли хоругви, сколоченные из досок деревянные кресты.
Надо отдать должное гению пастушка Стефана. Как только его армия начала выходить из Вандома, он приказал детям разбиться на отряды и двигаться в сторону Марселя самостоятельно. Одиннадцатилетний мальчик как-то сумел понять, что запасов продуктов у детей нет, и что если все пойдут по одной дороге, то передние части разорят все деревни на своём пути, а задним придётся идти как по выжженной земле.
Приказы Стефана передавала целая сотня добровольных ординарцев, в основном из детей дворянских родов. Некоторые из них были на лошадях. Можно было видеть, как от тесной толпы у носилок время от времени отделялся какой-нибудь юный всадник и, поднимая пыль, скакал вдоль двигающегося потока детей, что-то выкрикивая на ходу.
К самому Стефану было не подойти. Пророка окружали только дети из знати, не подпуская к нему остальных. У дворянских детей имелось серебро — на обед пророку с поклоном подавали жареную гусятину, украшенную зеленью форель и пироги с мёдом и изюмом. Вихрастый одиннадцатилетний пастушок был оглушён своей славой. Его боготворили. Ловили каждое его слово. Охраняли, как великую драгоценность.
Для всей массы детей он являлся каким-то мистическим существом, ипостасью света, небесным откровением, материализовавшимся в теле мальчишки. Говорили, что его приход в мир был предначертан давным-давно, дети передавали друг другу слухи о том, что какая-то женщина нашла в пыли и паутине чердака старую икону, а на ней выцветшими от времени красками был изображен мальчик с лицом Стефана.
Мальчишке приписывали многие чудеса и исцеления, и он сам уже искренне верил, что способен творить чудеса самостоятельно, без всякого ангела, с нетерпением ожидая момента, когда перед ним расступится море. Когда его никто не видел, он готовился к этому моменту, простирая вперёд руки, а затем разводил их в стороны, словно раздвигал по сторонам бездну вод.
Ему не давали и шага ступить по земле, неся на плечах в устланных коврами носилках.
— Слава пророку нашему Стефану. Слава!!! — разносилось раскатами по холмам и перелескам.
Проверить, будут ли облака расступаться перед святым воинством, пока не представлялось возможным. Небо до горизонта было чистым, безоблачным, в синеве ярко сверкало солнце. Над дорогой поднимались столбы пыли. Позади отдельными точками брели родители, не в силах вернуться домой без своих детей.
В какой-то момент на обочине метелицей закрутился людской водоворот. Крепкий плечистый мужчина в одежде купца с размаху врезался в живой поток, очевидно, разглядев среди множества проходящих лицо своего ребёнка. Ему кричали: «Прочь», — но он никого не слушал.
Это только в сказках толпа нападает на героя по очереди, давая ему шанс победить. В жизни всё происходит иначе. Дети набросились на него сразу со всех сторон, повисли на нём, как собаки на медведе. Выкатив глаза, с багровым лицом, мужчина с невероятным усилием сбросил с себя несколько человек, всё ещё пытаясь прорваться в середину потока, туда, где он увидел своего ребёнка, а затем полностью исчез в сутолоке и водовороте детских голов.
— Демон! — кричали мальчишки. — Бей демона!
Его били кулаками, ногами, палками, с которых послетали узелки. Вначале он ещё пытался подняться на колени, затем остался лежать на земле.
Мальчишки, которые его били, не думали, что где-нибудь дальше по дороге сейчас могут точно так же бить их отцов или матерей. Стефан разделил мир на две разные стороны. А ребёнок этого купца, скорее всего, даже не заметил сутолоки, возникшей за его спиной.
Потом этого мужчину можно было видеть на обочине дороги. Он сидел, закрывая разбитую голову грязными от крови и пыли руками и тихо стонал.
— Слава Святому воинству! — гремело мимо него по дороге.
Позже летописцы напишут, что столько счастливых детей в одном месте ещё не видел мир. И больше не увидит.
В двигающихся массах детей шли и некоторые взрослые. Сразу за носилками с пророком, перекинув через плечо котомку, бодро шагал монах-францисканец, раз и навсегда оставивший приора и свою прежнюю жизнь. Рядом с ним шёл пожилой монах из монастыря Вандома, уже побывавший паломником в Палестине. В гуще детей на коне ехал одинокий рыцарь из обедневших дворян, в длинном плаще с откинутым на плечи капюшоном. В народе таких рыцарей называли «однощитными»: не имея ни замков, ни владений, они были вынуждены наниматься на службу к более богатым баронам. Никому ничего ни объясняя, рыцарь приехал как-то вечером к одному из костров и так и остался среди детей. Может, его тоже звала к себе во снах гробница Господня, а может, он просто решил защищать детей, потому что это дети.
Шли священники и монахи, шли бродяги, распутницы. По обочине, ступая босыми ногами, шла молодая женщина лет двадцати, одетая как нищенка, с каким-то тревожным и в тоже время счастливым взглядом. Блудница с Парижских окраин. Речи Стефана в ней что-то разбудили. Молодая женщина словно поверила, что и ей есть место в детской сказке. Шла вместе с детьми к гробнице Господней, чтобы упасть у Гроба Господа на колени, и плакать на ступенях, и вытирать их своими волосами.
Шли с детьми и другие взрослые, которые, не в пример монаху-францисканцу, изначально понимали всё безумие этой затеи. Вместе с парижским отрядом по утоптанному тракту шагал низенький, носатый, смешной священник из какой-то деревни под Парижем. Дети звали его падре Паскале, всерьёз не воспринимали и считали его самым безобидным из всех взрослых на свете. Он был настолько добр, что это воспринималось как изъян. Бог падре Паскале любил и прощал всех, и падре Паскале старался Ему соответствовать.
Этот деревенский священник не смог оставаться дома и спокойно наблюдать, как дети уходят по дорогам навстречу неизвестности. В отличие от многих взрослых, падре Паскале видел не только великую веру детей, но предвидел впереди и великое разочарование, крах иллюзий, гибель детской мечты, а кому, как не священнику, в тот момент надо быть рядом с ними.
Угадывая будущее, он понимал, что ничего не может изменить. Но и оставаться в стороне тоже не смог. И сейчас, шагая по дороге, он сравнивал радостные лица юных крестоносцев с изредка показывающимся в прорези балдахина надменным лицом Стефана, думая, что это не ангел ведет за собой тысячи детей: тысячи обманутых ангелов несут на носилках загордившегося до небес обычного земного мальчишку.
Пекло солнце. Поднималась пыль. По обеим сторонам дороги начался лес. Поток детей растянулся на несколько миль.
— Тебе надо на рубаху крест нашить. Чтобы за милю было видно, что ты из парижского отряда. У меня есть чёрная материя, — предложил шагающий с Марией и Патриком мальчик с мечтательными глазами и длинными, как у девочки, ресницами по имени Басен, один из трех парижан, с которыми Мария познакомилась на пути в Вандом.
Может, Басену чем-то понравилась эта некрасивая худощавая девочка, а может, в нем сейчас просто было столько радости, что ее хватало на всех. Мария с благодарностью улыбнулась в ответ. Раньше она боялась мальчишек, при встречах с ними на улице ей приходилось слышать от них только: «Давно сдохла твоя мама» или «Дочь шлюхи» — к тому же каждый старался, чтобы его слова ударили как можно больнее, но теперь к ней относились совершенно по-другому.
Пошли перелеском. На одном из отрезков дороги монахи из какого-то находящегося неподалеку скита поставили на обочине длинные, сколоченные из досок столы. Прослышав о приближении детей, без всякого приказа сверху, исходя из простого человеческого милосердия, монахи выложили на столы все продукты, которые имели, оставили там даже мешки с мукой и проросшим зерном, а сами вернулись обратно в скит.
Возле столов сразу началась давка. Дети хватали всё, что подворачивалось под руки: хлеб, квашеную капусту, связки сухой рыбы, сохранённую в погребах прошлогоднюю тыкву. Когда к этому участку подошёл парижский отряд, там остались только мешки с зерном. Басен и другие мальчишки тут же вклинились в толпу, стараясь протиснуться поближе к столам. Маленький Патрик полез за ними. Несмотря на давку, ссор и драк не возникало. Было весело. Мария уже прошла за поворот дороги, когда её догнали тяжело дышащие мальчишки.
— На, сестра, возьми, — едва отдышавшись, произнёс Патрик, насыпая ей в ладони полную горсть жёлто-зелёных ячменных зёрен. Следом за ним тоже самое сделал и Басен.
— Возьми еще, сестра, — говорили ей наперебой и другие мальчишки, протягивая девочке зерно, словно она и вправду являлась им сестрой по крови.
Горка проросшего зерна не умещалась в ладонях, девочка ссыпала его в складку подола. Она промолчала, но от искреннего «сестра» на её щеках проступил румянец.
— В Земле обетованной все реки из молока, — сплёвывая ячменную шелуху, весело рассказывал Басен. — Там уже наедимся до отвала. Земля плодов. Я слышал, как наш священник рассказывал, что одну виноградную кисть там надо нести вдвоем на шесте, иначе не поднимешь.
Незнакомые с географией дети ещё не понимали всей огромности предстоящего пути. Самые маленькие даже не знали о существовании моря между ними и Палестиной, и впоследствии, приближаясь к какому-нибудь городку, спрашивали друг друга: «Не Иерусалим ли это?» Им предстояло пройти сотни миль вверх по течению Луары, пересечь весь центральный массив страны, идти по малонаселённым пустынным местам, по краю потухших вулканов, по горам Севенн, где до сих пор мрачно возвышаются полуразрушенные крепости династии Каролингов. И лишь затем им предстояло увидеть виноградники юга, персиковые деревья и стаи розовых фламинго в дельте Роны.
Где-то впереди несколько голосов запели гимн освободителей гробницы. Пение сразу подхватили по всему потоку. Этот красивый, исполненный верой гимн был написан совсем недавно, неизвестно кем, но профессионально, и позже использовался как подтверждение того, что весь детский поход был изначально придуман и подготовлен церковью. Мол, не могли дети так организоваться самостоятельно. Но это не так. Ещё как могли. Просто мы забываем, на что были способны сами, когда были детьми.
Стефан нашёл нужные слова, взрослые помогли ему быть услышанным, а дальше все пошло само собой, независимо от чьей-то воли.
На выходе из Вандома, провожая все тянущийся и тянущийся поток детей, стояли монахи Троицкого монастыря во главе со своим настоятелем. В поднятых к небу руках настоятель держал стеклянную колбу со слезой Христовой, благословляя и перекрещивая ею уходящих детей.
— Вас призывает святой Гроб Господень! Верните святыни, защитите от унижений паломников, спасите от поругания реликвии нашей веры! — кричал он, как будто мимо него двигались не мальчишки и девчонки с хоругвями, а закованные в железо рыцари. Было такое ощущение, что мир сошёл с ума.
Слеза Христова чертила кресты над многотысячным потоком.