Дорога на Марсель, дорога пилигримов. Утоптанная просека, идущая на юг. Каштановые леса, дубравы, виноградники.
Бескрайние фиолетовые поля лаванды на равнинах, которые особенно красиво смотрятся на закате дня.
Её увидели на третий день пути, когда самые маленькие уже не выдерживали и садились прямо на дорогу. Высокая женщина в чёрном вдовьем платье, с измождённым лицом и красными пятнами на щеках. Чья-то мать. Она стояла на обочине. Мимо неё нескончаемым потоком шли дети.
Судя по ее виду, женщина шла за детьми уже давно, а затем обогнала их и встала на просеке.
Дети проходили, бросая взгляды на её городское платье, нелепо смотрящееся здесь, среди сельских пейзажей. Женщина стояла, как каменная, с напряжённым вниманием вглядываясь в лица детей.
Когда подошел парижский отряд, она вытянулась на цыпочках, став ещё выше, а затем кинулась в живой поток, вытащив оттуда за руку какого-то мальчишку лет десяти, с соломенными волосами и белёсыми, выгоревшими на солнце, бровями.
Проходившие мимо дети видели, как она стояла с мальчишкой на обочине, держа его за обе руки, и что-то непрерывно говорила, в желании убедить. Светловолосый, растерянный мальчишка слушал её, переминаясь с ноги на ногу, постоянно возвращаясь взглядом на дорогу.
Потом можно было видеть, как женщина плачет. Она уже не убеждала, умоляла. Опустившись на корточки, она продолжала держать сына за руки, её лицо было мокрым, рот кривился. Из-под платка выбилась прядь волос, таких же соломенных, как у мальчишки. На скулах неестественно алели красные пятна. Мальчишка заметно тяготился этой ситуацией, ему было стыдно перед проходящими детьми, он уже старался не смотреть в их сторону, но от матери не отходил, сыновние чувства на время победили.
А затем они расстались. Женщина во вдовьем платье осталась на обочине, а мальчик побежал догонять свой отряд.
— Идёт за мной с самого Парижа, — через какое-то время, догнав своих, объяснил мальчик шагающей рядом Марии. — Просит, чтобы вернулся. Говорю ей: я избранный, разве ты не понимаешь?
Мария промолчала.
— Чахотка у неё, — после долгой паузы нехотя признался мальчишка. — Кровью кашляет. Отец тоже так кашлял. Говорит, не могу больше идти, умру скоро.
— А ты? — искоса взглянув на него, спросила девочка.
— А что я? Сказал, чтобы домой шла. Освободим Гроб Господень и сразу же выздоровеет. Ничего не хочет слушать. Прилипла, как… — неожиданно зло ответил мальчишка.
На скулах ходили желваки. Похоже, он сейчас ненавидел свою мать, её материнские чувства, не позволившие ей остаться дома одной, ненавидел её болезнь, но больше всего он в эту минуту ненавидел себя, хотя и не мог признаться себе в этом.
С тех пор Мария возненавидела этого мальчишку. В ее сознании не укладывалось, как можно так исказить мир, как можно идти дальше, ложиться спать, смеяться, болтать о какой-то ерунде и мечтать о чудесах, зная, что твоя мать, скорее всего, до сих пор плетётся где-то позади или уже лежит мертвая на дороге, а по ней ползают муравьи. Это было выше ее понимания.
На привале в костре потрескивали сучья. На огне жарились грибы, собранные в лесу. Мальчишка со светлыми, как солома, волосами сидел напротив Марии, его лицо выглядело довольным, он слушал, что говорят между собой старшие, и смеялся, когда все начинали смеяться. А Марии хотелось встать и с размаху влепить ему пощёчину. Чтобы стереть с лица эту улыбку, чтобы он, наконец, пришёл в себя, выкинув из головы все химеры, которые вложил безумец Стефан, и понял, что прежде, чем спасать мир Божьей любовью, надо хотя бы научиться любить тех, кто любит тебя.
— В передних отрядах ходят слухи, что германские дети тоже двинулись в путь. Слышали от кого-то из местных. Идут к морю, стараясь нас обогнать, — переворачивая над огнём веточку с нанизанными дымящимися грибами, обращаясь сразу ко всем, рассказывал Басен. — Говорят, их не меньше, чем нас. Вот только непонятно, на что они надеются? Пророк-то с нами. Избранные-то мы.
— Как они вообще осмелились идти в Иерусалим без пророка, — согласился с Басеном кто-то из мальчишек.
— Не будет им удачи в пути, — в тон остальным вставил своё слово и мальчик с соломенными волосами.
Позже слухи о выдвижении немецких детей полностью подтвердились. Желая обогнать по пути французское воинство, германские дети, под предводительством мальчика Николаса двинулись к морю через высокогорье Альп, отказываясь от помощи взрослых, веря, что с ними не может случиться ничего плохого. Около двадцати тысяч детей вышли из Кёльна, сопровождаемые напутственными криками различных фанатиков, и двинулись к вечным ледникам Альп, чтобы кратчайшим путем попасть в Италию. Во французском воинстве ни у кого не возникало сомнений, что поход германцев изначально обречен на провал. Их вёл самозванец, самый обычный мальчишка из плоти, которому не дано видеть тайны духовного мира, а если слепой ведёт за собой слепцов, все упадут в яму. Избранным являлся только Стефан.
— Гасконцы сегодня какой-то хутор обчистили, — переводя разговор на насущные темы, завистливо произнёс старший из мальчишек. — Там одна старуха была. Забрали всё, что у неё было: хлеб, два мешка брюквы и дойную козу. Сейчас, наверное, эту козу жарят. А у нас одни грибы. Надо в сторону с дороги уйти. Может, и нам повезёт.
Все согласно закивали головами. Совершить налёт на какой-нибудь хутор представлялось крайне соблазнительным. Не стоит идеализировать детей. Не шли они по лесам Франции с букетиками цветов в руках, обратив взоры к небу, как позже представлялось сентиментальным летописцам. В детях разное: и добро, и абсолютная безжалостность. Они могли начисто обокрасть одинокую беззащитную старуху по пути, совершенно не думая, как она после этого будет жить, и в тоже время плакать над каким-нибудь слепым котёнком.
Дети есть дети, в толпе они бездушны, а по одному маму зовут.
Утром, на десятый день пути, деревенскому священнику падре Паскале было видение.
Это случилось перед самым рассветом, когда, вымотанные долгим переходом, дети спали вповалку на земле возле потухших костров. В ту ночь в лесу лёг туман. Белая низовая дымка накрыла кустарник и спящих детей.
В какой-то момент вдалеке засвистела первая ранняя птица. И в этот самый миг священник вздрогнул и резко сел на влажной от росы траве, словно его кто-то потряс за плечо. Не понимая причины пробуждения, священник протёр глаза и тут же замер на месте, забыв опустить руки.
Стояла полная тишина. А в нескольких метрах от него в тумане виднелась какая-то фигура.
Окончательно не проснувшемуся священнику показалось, что это кто-то из сопровождающих поход родителей пробрался в стан и бродит среди детей. Но это было не так. Фигура принадлежала женщине, но одета она была в какие-то странные белые одеяния, какие не носят во Франции.
В тишине женщина в белом ступала между спящими детьми, время от времени склонялась над кем-то из них. Лица её было не разглядеть, волосы покрывала белая накидка.
Фигура то скрывалась, то вновь появлялась в тумане. Испытывая безотчётный страх, падре Паскале сидел на траве, боясь пошевельнуться, наблюдая, как одетая в странные одежды женщина склоняется над детьми и что-то шепчет, словно называет их по именам. Туман в лесу только прибавлял ощущение какой-то нереальности происходящего.
Женщина казалась священнику странно знакомой. В какой-то момент она слегка обернулась, священнику показалось, что сейчас он увидит её лицо и закричит. Ещё бы секунда — и он бы сумел её увидеть, но в этот миг вдалеке затарахтела птица, время словно убежало назад, и падре Паскале вновь резко сел на земле, протирая глаза, как будто только что проснулся. Женщины среди спящих детей уже не было.
— Это была Богородица. Всё понятно, — чувствуя, как у него холодеет затылок, а в груди вырастает, ширится и вот-вот лопнет что-то огромное, трясясь, как в ознобе, шептал сам себе падре Паскале, хотя ничего ему понятно не было. Как и не было понятно, почему он решил, что это была именно Матерь Божия.
К тому моменту, когда занялась заря, священник уже не мог дать себе точный ответ, сон ли ему приснился или женщина и вправду ходила среди спящих детей. Как и невозможно было понять, что она делала: благословляла детей или, наоборот, оплакивала их судьбу.
— Я не знаю, что впереди, — шептал сам себе священник, сидя на земле, не обращая внимания на шум и суету пробуждающегося стана. — Но я точно знаю, что Матерь Божия среди них. Подскажи, Господи, зачем всё это?
Пока всё шло хорошо, но падре Паскале понимал, что это ничего не значит. Очень скоро дети выйдут к морю, и вот тогда он станет свидетелем великого краха детской веры. Чем сильнее была их вера, тем глубже будет их разочарование, когда море перед ними не сдвинется с места. Появится пустота, которую уже ничем не заполнить, и мир, который до этого был раскрашен только яркими и светлыми красками, станет тёмен и беспросветен.
Домой дети станут возвращаться поодиночке или мелкими группами, им уже никто не поможет, все над ними будут только смеяться и гнать подальше от своих деревень. Сколько произойдёт трагедий? Многие не запоминали дорогу. Половина из них не доберётся до дома, пропадёт на просторах страны, а те немногие, которые смогут вернуться, навсегда потеряют веру в Бога: небо станет для них пустым. Детская вера хрупкая, ломкая, зачем им такое испытание? Им не объяснить всей сложности человеческой жизни.
— Подскажи, Господи, зачем всё это? Для чего? Дай мне знак? — шептал падре Паскале.
— Идите к нам, святой отец, — прервала его размышления девочка лет десяти в рубахе с нашитым крестом. — Давайте завтракать. У нас есть сухой хлеб и немного ягод. Идите к нашему костру.
Священник вздрогнул, заморгал, поднялся на ноги и покорно направился к детям. Глядя на него, дети улыбались.
Безобидный, низенький, носатый падре Паскале воспринимался ими таким же ребёнком. Они не видели его мудрости, ведь зачастую мудрость и простота слиты воедино. Он не учил их жить, не разыгрывал из себя всезнающего, он просто шёл рядом. В ответ они заботились о нём.
По их мнению, этот смешной, до наивности добрый взрослый был совершенно беспомощен, не мог даже птичье гнездо разорить.
Пока всё шло хорошо. Погода стояла прекрасная. Целыми днями на небе светило солнце. Господь как будто в действительности нёс детей на Своих ладонях. На двадцатый день пути передние отряды достигли нагорья Севенн. Начиналось невиданное.
Альпийские луга сменялись торфяниками, леса — пустынными нагорьями, где лишь редкая трава и свистит ветер. В ущельях грохотали быстрые реки. На вершинах гор открывался вид на бескрайние просторы земли. Тёмно-зелёные, изрезанные ущельями, Севенны терялись вдали, синее небо над головой только усиливало ощущение бесконечности пространства. Выросшие в городах дети чувствовали себя здесь песчинками.
По утрам зелёные горы покрывались дымкой тумана, потом туман исчезал, оседая росой на листьях кустарника. Изредка в горах полосами шли короткие грибные дожди.
Часто встречались овечьи стада. Овец ловили и прихватывали с собой. Собирали в лесу ягоды, разоряли птичьи гнезда, жарили на кострах грибы. Голодали, но было весело. Время спрятало в тайниках памяти воспоминания о доме, старое забывалось ради нового, жизнь была похожа на яркую, не заканчивающуюся игру. Когда шли, пели гимны и псалмы. В передовом отряде шагал один из взрослых — здоровенный детина в длинной рясе с капюшоном, немой звонарь из какого-то монастыря в Париже. Густые брови, тяжелый взгляд, выпяченная вперёд небритая челюсть. На его спине, держась руками за мощную шею, сидел пятилетний мальчик-калека с искривлёнными ногами. Не бросили его, не оставили на ступенях церкви в Сен-Дени, несли навстречу чудесам.
Впереди авангардных отрядов двигались добровольцы-проводники из местных пастухов.
Местное население относилось к воинству Стефана по-разному. Некоторые городки закрывали перед ними ворота, опасаясь, что огромная детская армия полностью разорит их угодья. Другие сами выносили продукты к дорогам. О детях говорила вся страна, Папа по-прежнему негласно их поддерживал, церкви и монастыри встречали их как героев. Дети, оставшиеся дома, безумно им завидовали.
Да, о таком детстве можно было только мечтать. Свобода пьянила. Что найдешь, то и твоё. Чувство локтя дарило иллюзию безопасности. Никто из детей старался не думать, что где-то позади основной части воинства бредут сотни отставших и больных мальчишек и девчонок, никто не знает, что происходит с ними дальше. Никто не хотел вспоминать, что за отрядами до сих пор бредут чьи-то родители. Путь вперёд дарил новые события, новые впечатления — некогда, да и незачем было помнить о тех, кто остался позади.
В горах Севенн до детей дошли отголоски слухов о крахе германского похода. Новость пришла откуда-то с передних отрядов, там дети больше контактировали с населением и местным духовенством. Тревожные слухи разошлись по потоку, как круги от брошенного в воду камня. Рассказывали о том, что Николас завёл неподготовленных детей в ледники Альп. Передавали слухи о том, что у них не было ни припасов, ни проводников, что в вечных снегах высокогорья нельзя было найти даже дров для костров. Говорили о многих сотнях погибших: о замерзших, об умерших от истощения, заблудившихся и сорвавшихся в пропасть детях. Впервые в игре почувствовалось что-то страшное. Но это происходило где-то далеко, с кем-то другим.
— Говорят, многие повернули назад, а остальные бродят где-то среди снегов, — рассказывали друг другу мальчишки.
— Сразу было понятно, что Господь не даст им приблизиться к гробнице, — уверенно заявляли другие. — Без пророка всё так и должно было закончиться.
Все они молились на пастушка, и, наверное, лишь одна Мария считала, что Стефан от тьмы, раз он разлучил детей с их родителями.
Самого Стефана теперь было не узнать. Вместо залатанной туники на пророке красовалась темно-синяя парчовая рубаха с узкими длинными рукавами, какие носит знать, чтобы не загорали руки. Поверх неё была одета ещё одна рубаха, бордового цвета, с короткими рукавами, с вышивкой по нижнему краю. На ногах башмаки из лучшей свиной кожи.
Скуластое лицо пастушка было исполнено осознания собственной значимости, глаза прищурены, губы сжаты в тонкую линию. Где бы он ни появлялся, повсюду сразу наступала тишина.
За всё время пути по Севеннам Мария видела пророка лишь раз, когда он пришёл в стан парижского отряда, чтобы чудом исцелить заболевшего мальчика.
Мальчик лежал под навесом из веток и задыхался. Его лёгкие заложило, глаза блестели жаром, струя воздуха с трудом проникала в широко открытый рот. Идти дальше он уже не мог. Отряду была пора выдвигаться, но лидер парижан, четырнадцатилетний мальчик по имени Жан-Батист, не захотел оставлять больного на произвол судьбы и послал за Стефаном.
Пастушок пришёл в сопровождении свиты из трёх десятков мальчишек старших возрастов. Впереди него несли хоругвь. Рядом со Стефаном, раздвигая взглядом толпу, следовал мальчишка-дворянин из Парижа, тот самый знатный подросток, который первым пришёл к пророку, имея при себе лишь шёлковый платок умершей матери и спрятанный в заплечном мешке кинжал. Он считался правой рукой Стефана, но некоторые, близкие к свите пророка дети, поговаривали, что это именно он выступает первым номером при решении разных насущных вопросов.
Мальчишка-дворянин посматривал на крестьянских детей с заметным презрением. Дети свинопасов, крестьяне от сохи, выросшие в грязных хижинах, в загонах среди овец, не имеющие ни малейшего представления о чести. Они идут за сказкой, а он следовал заканчивать дело, двести лет назад начатое его предками, оберегая Стефана, как величайшее сокровище, как некий пропуск в землю, где погибли отец и трое его братьев.
При появлении свиты пророка больной мальчишка попытался встать, приподнялся на локтях, но ему жестом приказали: «Лежи», — и он, задыхаясь, покорно опустился на лежак из веток.
Просеиваясь сквозь листву деревьев, в синеве неба ярко светило солнце. Лес жил своей жизнью, где-то стрекотала сорока, звенели комары.
— Дух болезни, немой и глухой, повелеваю тебе своей властью, выйди из этого человека, — громко и отчётливо произнёс Стефан, присаживаясь возле мальчишки на корточки, положив ему на голову обе руки.
Свита тут же выстроилась возле навеса, создавая вокруг пророка пустое пространство.
Мальчишка смотрел на Стефана широко раскрытыми блестящими глазами. Он попытался что-то сказать, но вновь зашёлся в приступе мучительного сухого кашля.
Подняв лицо к небу и прикрыв глаза, Стефан беззвучно прошептал молитву, затем встал на ноги и, не оглядываясь, словно не сомневаясь, что на небе что-то сдвинулось и чудо уже состоялось, вышел из-под навеса к своей свите. На этом обряд исцеления закончился. Мальчишка как задыхался, так и продолжал задыхаться.
— В нём сидел бес. Я его изгнал. Можно идти вперед, — с каким-то усталым равнодушием от всех этих мелочей, негромко сказал Стефан, прекрасно зная, что повышать голос ему нет нужды, дети и так будут изо всех сил напрягать слух, чтобы услышать и запомнить каждое его слово.
Мальчишка-дворянин дополнил короткую речь пророка практическими наставлениями:
— Он пока очень слаб. Пусть отряд выдвигается, а он ещё полежит. Через день-два он вас нагонит.
Вскоре отряд парижан тронулся дальше, оставив больного мальчишку в лесу под навесом из веток. Рядом с ним положили полную флягу воды и несколько сухарей.
Никто его больше не видел. Отряд он так и не догнал. Может, он заблудился, может, примкнул по пути к другим отстающим. Но никто ни на секунду не усомнился, что Стефан его исцелил. Иначе и быть не могло, ведь пророк оставался в глазах детей всемогущим.
Пусть скептики думают, что хотят, но пока всё шло именно так, как предсказывал пастушок. Ещё на ярмарке в Сен-Дени, когда у него было всего несколько слушателей, мальчишка предсказывал, что умные и разумные взрослые не смогут ему помешать возглавить поход, о котором не слышали в веках, — так оно и вышло. Ни родители, ни учёные советы, ни сам король так и не смогли воспрепятствовать ему собрать многотысячную армию детей и провести их через полстраны к устью Роны, где в воздухе уже чувствовался далёкий запах моря.
Он говорил, что над идущими детьми будут раздвигаться тучи — и туч действительно не было, лето в этом году выдалось на удивление засушливым и солнечным. Он говорил, что и волоска с головы детей не упадёт, что в их стане не будет ни болящих, ни усталых. И, на первый взгляд, так оно и было, потому что все болящие и измождённые по пути отстали от основной массы, и их никто не видел рядом. Осталось только перейти море, чтобы каждый на земле понял, кто он есть на самом деле.
— Вот уже несколько дней я вижу один и тот же сон, — доверительно рассказывал Стефан своим ближайшим помощникам в шатре на привале. — Я захожу в море, оно бескрайнее. На небе — лицо монаха, который пришёл ко мне в Клуа. Но никто его не видит, только я. А затем, после молитв, море превращается в две огромные стены, обнажая дно. И это дно залито солнечным светом до горизонта. Я ухожу в свет, и дети уходят за мной.
— Мы все этого ждём, — очень серьёзно, без тени сомнений отвечал ему мальчишка-дворянин.
От Вандома до приморского Марселя более трехсот миль. Это по прямой линии на карте. По проселочным дорогам и лесным просекам все четыреста. Детскими ногами идти больше месяца. В начале похода в стране мало кто верил, что дети способны пройти столь великое расстояние. Проведут несколько ночевок в лесу, помёрзнут, поголодают и разбегутся по домам. Но теперь, когда дети прошли по горам Севенн, никто уже не сомневался, что их может остановить только море.
— Действительно, необыкновенный мальчик, — говорил о Стефане легат Папы настоятелю монашеской общины в Лионе, когда отряды детей прошли земли Лионского аббатства. — Его организаторским способностям может позавидовать любой из наших военачальников. Без обозов с припасами он сумел провести тысячи детей через полстраны, сохранив их общую численность. Понятно, что кто-то отстал, кто-то повернул обратно домой, но эти потери компенсировались примкнувшими к его воинству детьми из южных областей. По факту, он выведет к Марселю всё те же тридцать тысяч. Гениальный мальчишка! Наши бароны, ещё не отправившись в поход, первым делом начали бы грызться между собой за право влияния на короля, а этот мальчик сумел повести такую мудрую политику в общении с лидерами отрядов, что ссор там почти не возникает. Идеальная форма правления. Он сделал из себя некое божество, позволяя лидерам отрядов самостоятельно решать все насущные вопросы, контролируя только идею, которая и двигает детей вперёд.
— Но что будет, когда дети выйдут к побережью? Я думаю, никто всерьёз не думает, что произойдет библейское чудо и море расступится? — прервал легата настоятель Лионского монастыря.
— Вот это вопрос, который интересует всех, — улыбнулся легат. — Вы правы, лишь безумцы и фанатики верят, что дети каким-то образом сумеют пересечь море. Папа поэтому и не вмешивался, ибо знал, что игра закончится сама собой. Одно могу сказать точно, если пастушок сумеет найти нужные слова, чтобы сохранить дисциплину в отрядах и таким же организованным способом отправить детей обратно по домам, его ждёт блестящее будущее. Я лично буду писать Папе, чтобы он принял мальчишку в Ватикане. Он далеко пойдёт, если правильно его использовать. И кто знает, может, мы когда-нибудь ещё увидим его в кардинальской мантии.
Приблизительно такие разговоры происходили между многими взрослыми по всей стране. Никто, конечно, не верил, что дети каким-то образом могут оказаться в Палестине. Все: и король, и Папа, и родители, оставшиеся по домам, и родители, следующие за детьми, — все ожидали скорой неотвратимой развязки. Но сами дети думали по-другому, и в каждом отряде, по мере приближения к Марселю, только и слышалось: «Иерусалим, чудеса, мост через море».
Ранним туманным утром, в конце июля, спящую в зарослях густого кустарника косулю разбудил резкий треск ветки.
Мгновенно вскочив на ноги, рыжая, с белыми пятнами на брюхе косуля несколько секунд настороженно шевелила ушами. Ноздри на чёрном влажном носу расширились. Зверь принюхивался к запахам леса, пытаясь выделить из них что-то постороннее.
Покрытые зеленью горы стояли в полной тишине. Грабы, каштаны, кустарник, жёлтые скальные обрывы, балки и лощины с гниющими в прошлогодней листве поваленными стволами деревьев — всё источало привычные запахи, к которым примешивался запах близкого моря. Треск веток больше не повторялся. Шелестела на слабом ветру листва.
Постояв, косуля фыркнула и, осторожно ступая, вышла на небольшую, покрытую солнечными пятнами поляну. Уши её по-прежнему настороженно двигались.
Дальше всё произошло неожиданно. Из-за деревьев послышался неясный шум, что-то свистнуло, и в её бок воткнулась стрела. Косуля резко бросилась в сторону, упала, забилась на земле, попыталась вскочить на ноги, и в следующее мгновение на неё навалилось несколько грязных оборванных мальчишек, нестерпимо пахнущих человеческими запахами.
— Держи её! Нож!!! Да давай же нож! Горло, горло режь, — кричали мальчишки.
Бьющиеся ноги косули придавили к земле. Широкий, с костяной рукояткой нож нестерпимо медленно и тупо въедался в мокрую от крови шерсть. Издав булькающий, всасывающий звук, косуля ещё несколько раз сильно дернулась, затем её расширенные от ужаса и боли чёрные глаза остекленели.
— Давай ее сразу разделывать. Разожгите костёр. Мария, набери сухих сучьев, — крикнул сидящий верхом на косуле мальчишка с прилипшей к мокрому от пота лбу прядью светлых волос, весь измазанный липкой кровью.
— Вот повезло. Столько дней одними грибами да каштанами питаемся, — весело перекрикивались другие мальчишки.
Через десять минут туша косули была освежевана. На тлеющие угли положили сухую траву и веточки, раздули огонёк. Задымился разгорающийся костёр. Часть разделанного на куски мяса была подготовлена к жарке, часть пересыпана солью и спрятана в узелки. Мария и Патрик в это время собирали в лесу дрова.
В поисках еды мальчишки из парижского отряда на какое-то время отклонились в сторону от основной массы детей, прошедших на Марсель. Прошло больше месяца с того момента, как они покинули Вандом. Лица и руки детей стали коричневыми от загара, грязные рубахи и туники пропахли дымом костров. Рубаха на Патрике порвалась по шву, из глубокой прорехи виднелся бок худого детского тела с выступающими ребрами.
Они преодолели огромное расстояние, но самым странным для Марии казалось то, что дети забыли, что их дорога имеет два конца. Очень скоро игра закончится, и им придётся проделать весь этот огромный путь обратно домой уже не надувшимися от важности крестоносцами, а обыкновенными, беспомощными детьми. Но дети продолжали идти вперед с таким настроением, словно идут в один конец, черпая друг в друге веру, что направляются прямо в рай.
Пока Патрик даже не заикался о возвращении. Зачем ему пустая лачуга с призраком мамы, когда перед ним весь мир. Пророк освободил его от взрослых, мальчишки называли его братом, впереди его ждали новые приключения и слава героя — лучшего детства семилетний мальчик и представить себе не мог. Мария терпеливо ждала.
И сейчас, собирая в лесу дрова, девочка время от времени поглядывала на брата; он думал о жарившемся мясе косули, она же с тоской размышляла об увеличивающемся расстоянии обратного пути.
Впереди среди деревьев показался просвет. В поисках сухих сучьев девочка чуть отстала от брата, а затем услышала приглушенный вскрик. Подняла голову и увидела, как Патрик побежал прямо в кустарник, за которым среди зелени кустов просматривались синие просветы.
Ещё не понимая, что случилось, Мария бросилась за ним следом. Подбежала и тоже охнула. Через сотню шагов деревья и кустарник заканчивались, дальше находился обрыв.
А внизу, за обрывом, синело бескрайнее море.
Они стали первыми, кто его увидел. На лице брата светилась восторженная улыбка. Картина была просто потрясающей.
Двумя фигурками они стояли где-то на середине большой, поросшей лесом горы, дальше шли отвесные жёлтые скалы, иссечённые замершими потоками оползней из мелких камней, а за скалами не было ничего, кроме ярко-синего неба и моря.
Бескрайнее море искрилось и блестело на солнце, уходя в необъятные дали, куда уже не хватало взгляда. Береговая линия была изрезана бухтами, прямо в море виднелись белые скалы, поросшие низкими деревьями, с такого расстояния похожими на зелёные пятна мха.
Море поражало своими пространствами. Марселя дети не увидели, он скрывался за врезающимся в синеву мысом.
— Вот и всё, — беззвучно шепнула сама себе Мария-Луиза.
— Вот и всё. Дошли, — словно озвучивая её мысли, произнёс брат.
Пахнущий йодом ветер с моря трепал его отросшие волосы.
Стефан увидел море спустя несколько часов, при подходе к Марселю. Он приказал поставить носилки на землю, вылез из-под балдахина и долго смотрел на открывшееся вдалеке бескрайнее пространство воды.
— Завтра оно перед нами расступится, — сказал он почтительно стоящим рядом мальчишкам из его свиты. Возбуждение, не покидавшее пастушка с момента встречи с монахом, достигло своего предела, внутренняя дрожь била всё сильней. Завтра должно было случиться чудо.
— Завтра, завтра, — непрерывно повторял он про себя, возвращаясь в носилки. Ему предстояла бессонная, наполненная лихорадочным возбуждением ночь. Надо было молиться, готовиться к чуду.
Завтра все должны были увидеть силу его веры.