Утром следующего дня горожане Марселя стали свидетелями потрясающего зрелища.
По всей прибрежной линии растянулись толпы загорелых оборванных детей. Не заходя в город, они сразу отправились на берег моря. Дети молились. От тысяч голосов шёл непрерывный гул.
Впереди всех, картинно поднимая руки к небу, стоял зашедший по пояс в воду пророк. Веснушчатое лицо Стефана было вдохновенным. Он смотрел только вперед, на простирающуюся перед ним необъятную ярко-синюю даль. В небе ослепительно сверкало солнце.
— Господи. Господи. Вот я перед тобой, — шептал пастушок, время от времени опуская руки и протирая ладонью мокрое от соленых брызг лицо. — Всё сделал, как ты сказал, Господи. Яви Свою силу, раздвинь бездны вод, даруй нам прямой путь к гробнице. Вот он, я, перед Тобой, Твой избранник! Сотвори чудо, покажи всем, что это Ты меня послал.
Сердце то замирало, то начинало биться сильно и часто, словно ему не хватало крови. Наплывал восторг. Казалось, ещё минутка, ещё два слова — и вся вселенная начнёт изменяться. Взгляд тянулся на тысячи миль к слепящему солнцу.
— Ангел мой, покажись. Яви на небе твой лик, — вдохновенно призывал мальчишка. — Я привёл детей, вот они, за мной. Мы готовы идти к гробнице, открой нам дорогу в Землю обетованную. Мы ждём чуда!
Позади пророка молились дети. У многих в глазах сияла неприкрытая детская радость, другие, наоборот, выглядели строгими и сдержанными, переживая внутри всю важность момента.
Трепались на морском ветру хоругви.
Как долго все ждали этой минуты. Дети стояли на самом краю земли. Где-то за бескрайним водным пространством их ждал древний, как сама земля, город Иерусалим, с выжженным солнцем холмом на окраине, в пещере которого скоро должен загореться ослепительный небесный свет. В предчувствии чуда многие зажмуривали глаза, чтобы потом открыть их и увидеть, как все меняется, как с гулом и содроганием великое море вздымается двумя огромными стенами, обнажая никем не виданное дно.
Ожидание чуда было настолько сильным, что детям казалось, что они уже слышат нарастающий гул.
Марию мяла и давила толпа. Вместе с тысячами детей девочка стояла у самой кромки воды. Слабый ветер гнал волны, которые докатывались до её босых ног, затем с шумом уходили обратно, оставляя на мокром песке пузырьки пены. Пахло йодом от выброшенных на берег гниющих водорослей. Пекло солнце. Впереди что-то кричал в небо сорванным голосом пророк.
Девочка тоже молилась, но её беззвучная молитва являлась прямой противоположностью воззваниям пророка.
— Господи, — беззвучно шептала Мария, поглядывая на брата, которого тоже толкали в толпе. — Матерь Божья, вразуми брата, вразуми всех этих детей. А гробницу, если так надо, перенеси сюда. Тебе ведь не трудно, правда? Мама, наверное, к нам уже не вернётся, я это понимаю, но брата не забирай.
Солнце неспешно переместилось в зенит, убирая тени с белых скал. Прошёл час, за ним другой, но мир оставался прежним. Пустынное море блестело, искрилось, меняло цвета, но оставалось неподвижным. Где-то вдалеке кричали чайки.
Чуда не происходило.
Постепенно на лицах детей начало появляться недоумение.
— Господи! — в исступлении кричал стоящий по пояс в воде пророк. — Раздвинь воды или построй нам мост. Мы готовы, мы ждём, мы здесь все перед Тобой!
Что-то было не так. Может, Стефан и остальные дети произносили не те слова; может, их молитвы перебивал беззвучный шёпот Марии. Как бы там ни было, прошло ещё два часа, а чуда не происходило. Равнодушное к молитвам море не вздымалось, не расступалось, синело далью, оставаясь в пределах, положенных ему с сотворения мира. Море словно показывало, что нет и не может быть у людей над ним власти, даже у безгрешного маленького пастушка, присланного сюда ангелом. Плачь, кричи, накладывай на горизонт крестное знамение — морю всё равно. Оно не слышало голосов людей.
Это было так неожиданно, что Стефан и многие дети отказывались в это верить.
Это был самый долгий день в жизни пророка. Он оставался стоять в воде до самого вечера. Кричал, плакал, разводил в стороны руки, но бездна так и не двигалась с места. Его ангел, монах в потрёпанной рясе, не показывал своё лицо в контурах облаков, да и облаков не было. Раскинувшееся над головой небо оставалось чистым, бескрайним и совершенно безответным к его молитвам. Лишь когда красное солнце медленно ушло за линию морского горизонта, а толпы разочарованных детей стали потихоньку разбредаться по побережью, разжигая костры, Стефан вышел на берег и, опустив голову, побрёл в свой шатёр. На него старались не смотреть.
Возле шатра его встретил мальчишка-дворянин. Знатный подросток подал пророку кожаную флягу с водой.
— Может быть, завтра? — спросил он, стараясь не встречаться с пророком взглядом.
— Да, — отозвался Стефан охрипшим голосом. — Конечно. Завтра.
То же самое повторилось и на следующий день. Теперь уже многие дети зашли в воду. Стефан кричал, умолял, звал ангела, но всё оставалось неизменным. К вечеру лишь подул сильный ветер, покрыв даль белыми барашками, да сильнее стали кричать чайки, кружась и планируя на ветру возле белых скал. И небо тоже не изменялось, на рассвете было голубым, после — бездонно-синим, затем блекло от сверкающего солнца.
Не спускалась с него гигантская ладонь Господня.
Четыре дня подряд жители Марселя наблюдали одну и ту же картину. На рассвете дети заходили в море и исступленно молились. Со Стефаном за это время произошли разительные перемены. Он как-то сжался, словно стал меньше ростом, черты его лица поблекли, утратили свою значимость, а взгляд стал беззащитным, затравленным.
Больше всего на свете ему хотелось сейчас очутиться где-нибудь за тысячу миль отсюда, или, повернув время вспять, вернуться на зелёные холмы Клуа, в родную деревню, еще до своей великой славы. Вновь стать никому не известным беспечным мечтателем-пастушком, разглядывающим проплывающие по небу облака. Удар был настолько сильным, что разочарование воспринималось физически. Он еле передвигал ноги, ничего не ел, шатался и при малейшей возможности старался остаться в шатре.
Ангел его предал, небеса опустели, вселенная рухнула.
Глядя на него, сразу можно было понять, что в последнее время мальчишка выходит молиться к морю лишь для того, чтобы показаться остальным детям. Было заметно, что он уже ни во что не верит и просто тянет время, откладывая тот момент, когда ему начнут задавать неизбежные вопросы.
— Может, тебе был какой-нибудь знак? Может, завтра? — спрашивал его каждый вечер мальчик-дворянин.
— Да, завтра, — безропотно соглашался пастушок, и карие глаза его при этом были отчаянными, умоляющими.
Горожане Марселя постоянно приходили к бухте посмотреть, как тысячи детей ждут чуда. В летописях напишут, что это было самое трогательное зрелище на свете. Дети самых разных возрастов и сословий часами стояли на пекущем солнце по пояс в воде, обращая лица к линии горизонта. Кричали, плакали, звали Господа посмотреть на них. Звали Матерь Божию. Держали в руках сколоченные из досок мокрые кресты. А небо молчало. Это было настолько невыносимо, что епископ Марсельский становился багровым и уходил в тёмные коридоры своего замка, когда ему начинали рассказывать о царящей на берегу гибели веры. Горожане несли детям хлеб и молоко, сушеный виноград и сладкие пироги в тряпочках, специально испеченные ночью для «чистых, безвинных крошек».
Искренне жалея детей, взрослые были готовы сделать для них все, что было в их силах, но моря раздвинуть они не могли. Казалось, ещё день, два — и дети начнут разбегаться.
Мария торжествовала, но не показывала вида. Ходила, как и всё, с выражением полной потерянности на лице. Знала, что поход к Земле обетованной не состоится, и очень скоро Патрик сам попросится обратно домой. Ждала этого момента с полным спокойствием, как умела ждать только она, научившись за жизнь терпению. Девочка по-взрослому понимала, что любое другое будущее, кроме обещанного Стефаном, сейчас покажется брату фальшивкой, и нужно время, чтобы он придумал для своего бытия новый смысл.
Как потом девочка кляла себя, что не воспользовалась моментом общего разочарования, что не схватила брата за руку и не увела его за собой с этого берега.
Память навсегда сохранит картину последнего вечера.
Шумит, растворяется в темноте таинственное море. За скалой горит задуваемый ветром костёр. Маленький Патрик сидит на корточках, подкладывая на угли мокрые раковины, собранные с отливом на прибрежном песке. Раковины со щелчком раскрываются, шипят пузырьками. Брат щурится от попадающего в глаза дыма, протирает их рукой, отворачивается, но от костра не отходит. Рядом с ним Басен, и лица у обоих мальчишек грустные, потерянные.
А она сидит чуть в стороне и думает, что, может быть, уже завтра начнется их обратная дорога. Что до их лачуги ещё далеко, очень далеко, как до другого края земли, но всё-таки это уже путь домой — главный путь, который есть у человека.
Они пришли на следующий день, в самый последний момент чуда.
Их было двое. Рослые грузные мужчины лет сорока-пятидесяти, одетые с невероятной роскошью. На них были одинаковые красные бархатные кафтаны, отделанные по краям мехом горностая, с тяжелыми золотыми цепями поверх воротников. На широких кожаных поясах тускло блестели золотом застежки. На руках — массивные перстни. Такие украшения могла носить только знать самых высоких сословий, но эти двое, несмотря на их богатые наряды, всё-таки выглядели простолюдинами. Бароны избегали загара и тщательно брились, а кожа на грубых лицах этих мужчин казалась навеки сожжённой солнцем, кроме того, у обоих были чёрные жёсткие бороды.
История сохранила их имена. Гуго Феррус и Гийом Поркус. Купцы из Марселя. В те времена Папа Иннокентий благоволил к купцам Средиземноморья, позволяя им одеваться как дворянам, но дворянами от этого они не становились. Для дворян главным в жизни оставалась честь, а для купцов — целесообразность.
Феррусу и Поркусу было жарко в их богатых одеждах. По лбу и щекам стекал пот. На берегу мужчины остановились. Один из них достал из рукава камзола шёлковый платок и вытер им шею. Его мучила одышка. Глаза у купца были запоминающиеся, прозрачные, ярко-синего цвета, впитавшие цвет моря и неба.
— Да, действительно. Впечатляет, — отдуваясь, произнёс он, разглядывая открывшуюся панораму берега с тысячами находящихся здесь детей.
Второй, молча, кивнул головой. В отличие от своего спутника, за всё проведённое на берегу время он не произнёс ни слова.
Солнце стояло в зените. Море блестело. Часть детей оставалась на побережье, часть продолжала стоять в воде, держа в руках трепещущие на ветру хоругви. Детей было так много, что открывшаяся перед мужчинами картина казалась нереальной. Ступая по раскалённой гальке и кучкам сухих, потерявших цвет водорослей, страдая от жары, купцы прошли по кромке берега вглубь стана, постоянно возвращаясь взглядами к фигуркам детей, неподвижно стоящим в море.
— Скажи-ка мальчик, — обратился к проходившему мимо ребёнку синеглазый Гуго Феррус. — Где нам здесь найти пророка Стефана?
Получив ответ, что Стефан, скорее всего, находится у себя в шатре, вон за теми скалами, мужчины, не поблагодарив, направились в указанном направлении.
В шатре пророка было сумрачно и душно. Навешанные в качестве стен ковры не пропускали морской воздух. Кроме Стефана там находился мальчик-дворянин и несколько детей из ближайшего окружения.
Сам пастушок сидел в дальнем углу, опустив голову, обхватив руками согнутые колени. Казалось, между ним и остальными мальчишками находится незримая пропасть. Он даже не поднял глаза, когда полог шатра открылся и внутрь, пригнувшись, зашли двое незнакомых. Раньше в шатёр Стефана никого не пускали, в самом начале похода к нему не пустили даже настоятеля монастыря в Вандоме, пришедшего лично благословить пророка, теперь же шатёр никто не охранял.
— Приветствуем вас, — звучно произнес Гуго, вытирая платком потное лицо и внимательно осматривая находящихся в шатре детей. — Мы купцы из славного города Марселя. Хотим поговорить с пророком Божьим Стефаном. Кто из вас Стефан? Мы хотим вам помочь.
За время похода многие купцы не раз предлагали детям свою помощь. Доставляли в стан целые обозы с продуктами. Мир держится и будет держаться на добрых людях, пусть даже они добры избирательно. Но сейчас Стефана не интересовали подобные предложения. Ангел покинул его, небо опустело, что ему помощь от людей, если от него отвернулся сам Господь. Поэтому пастушок продолжал сидеть, не поднимая головы, неподвижно смотря на полоску солнечного луча, проходящую по полу из щели между коврами.
— Мы много слышали о тебе, мальчик, — прекрасно поняв настроения в шатре, продолжил Гуго, ориентируясь на взгляды остальных детей, брошенных в сторону сидящего в углу пастушка. — О тебе, и о твоих последователях. О вас говорят по всему городу. Вас жалеют. Многие женщины плачут, глядя, как вы молитесь. И мы, как добрые христиане, решили помочь вам совершить великое дело освобождения Гроба Господня. Господь благословил нас достатком. У нас есть семь кораблей. Они стоят в порту, — купец махнул рукой куда-то в восточную сторону, где за коврами шатра, за полоской берега предполагался зелёный мыс, скрывающий от взгляда гавань Марселя. — Два из них сейчас разгружаются, но к завтрашнему вечеру все семь будут готовы к отплытию. Мы можем доставить вас прямо к побережью Палестины. Мы уже бывали в тех водах. Если вы хотите принять нашу помощь, мы готовы совершить это Божье дело.
Стефан продолжал сидеть, отстранённо глядя на солнечный лучик. Казалось, он даже не понял, что ему предлагают эти двое мужчин. Зато у остальных детей, по мере осмысления предложения взрослых, от удивления округлились глаза.
Мальчик-дворянин, приоткрыв рот, с напряжённым вниманием уставился в какую-то точку на губах Гуго, словно ожидая, что сейчас губы вновь раздвинутся и оттуда выйдет что-то еще более интересное и важное. Семь кораблей. Чудо Господне.
— Мы истинные христиане, нам тяжело видеть святыню в осквернении. И нам больно наблюдать, как гибнет ваша детская вера, — без всякого пафоса, очень по-простому, от сердца, продолжал купец. Чернобородый мужчина с ясными синими глазами ещё долго проникновенно говорил о том, как они совещались со своим компаньоном, молились за теряющих надежду детей. И как решили внести свою лепту в святое дело освобождения гробницы, приняв на себя не только расходы по отправке детей, но и покрыть расходы по их содержанию во время долгого плавания.
Дети слушали Гуго, не веря в такую удачу. Второй купец по-прежнему молчал, посматривал на Стефана, наблюдал за реакцией остальных. Если бы на месте детей находился искушённый в понимании изнанки человеческих поступков взрослый, например, хитроумный приор, он бы сразу сказал, что сострадание и милосердие здесь ни при чем. Скорее всего, купцы прекрасно знают, что к этим детям благоволит Папа Иннокентий, и они просто решили таким образом выделиться в его глазах, получив впоследствии выгоду в виде каких-нибудь торговых льгот.
Но дети в шатре ещё не научились так думать. Им были неважны истинные причины чудесного предложения купцов. Господь совершает чудеса через людей. Вот оно, долгожданное чудо!
— Только мест для всех не хватит, — со вздохом закончил Гуго, выразительно смотря на Стефана своими ясными синими глазами. — Каждый корабль берёт по семьсот рыцарей, вас же, детей, может войти вдвое больше, но все не уместятся. Сами решайте, кто поплывет к Земле обетованной. Может, пусть плывут самые маленькие, самые безгрешные? Это всё, что мы хотели сказать. Если принимаете нашу помощь, завтра ждём вас на кораблях.
В царящей в шатре тишине чернобородые купцы слегка склонили головы, обозначив поклоны, затем подняли полог шатра и вышли на пекущее солнце.
Мальчишки, молча, смотрели друг на друга. Через какое-то время мальчик-дворянин поднялся и встал перед Стефаном.
— Собирай лидеров отрядов, — тихо произнёс он, глядя на пророка сверху вниз.
Стефан продолжал сидеть, не поднимая головы.
— Вот он мост через море, — так же тихо, но с какими-то звенящими нотками повторил мальчишка из знати. — Семь кораблей. Собирай лидеров отрядов!
— Я не могу. Я больше не верю, — почти беззвучно прошептал пророк.
— Собирай детей, тряпка! — мальчик-дворянин пытался говорить спокойно, но в его голосе звенело неприкрытое презрение. — Что тебе ещё надо? У нас же всё получилось! Или ты хотел, чтобы море непременно расступилось по мановению твоих рук? Вот оно, чудо! Чудо из чудес, мост через бездну! Вот же Иерусалим, гробница, свет неземной. Вставай и веди нас!
Но Стефан уже не мог никого никуда вести. Исчезла защита, исчезла вера в себя. Он мечтал только об одном: оказаться дома, и чтобы о нём больше никто не вспоминал.
Затравленный, потерянный, испуганный, он сидел, пряча лицо, и всё время повторял: «Я не могу, я не верю… Ангел мой, где ты?». Похоже, он лишь недавно начал осознавать весь масштаб затеянного им дела, и это осознание раздавило его.
— Поднимайся, — кричал на него мальчишка-дворянин, но пастушок только сильнее сжимался, обхватив руками согнутые колени, подставив под взгляды детей свою нестриженую макушку.
— Обойдёмся и без него, — поняв, что говорит с пустым местом, принял решение мальчик-дворянин и повернулся к остальным. — Соберите лидеров отрядов. Пусть выбирают самых верных. О том, что это ничтожество сдалось, никому не говорите. Путь в Землю обетованную открыт.
После собрания лидеров Жан-Батист призвал самых активных мальчишек из своего отряда, о чём-то с ними шепчась. А ещё через полчаса к Марии и Патрику подбежал задыхающийся, потрясённый до предела Басен. Глаза мальчишки сияли.
— Чудо! Вы слышали? Господь сотворил для нас чудо! — едва отдышавшись, крикнул он, спеша поделиться распирающей его новостью. — Наши молитвы услышаны! Гробница пускает нас к себе. Он показал нам, что нельзя сомневаться. Ангел коснулся сердец купцов из Марселя, и они предложили нам свои корабли, которые стоят в гавани за мысом, готовые к отплытию, — здесь Басен оглянулся по сторонам и перешёл на торопливый шепот:
— Только для всех места не хватит, будет давка, поэтому это пока секрет. Нам надо идти к гавани прямо сейчас, чтобы завтра первыми попасть на корабль. Мы туда попадём обязательно, я всем сердцем верю в это. Вот чудо так чудо! Нам даже не придётся идти по дну ногами. Мы плывём в Палестину, братья! Гробница, огоньки, свет, спасение наших родителей — всё, как мы мечтали!
Не в силах больше сдерживать распирающую его радость, повинуясь порыву, он вдруг обнял и прижал к себе маленького Патрика. Взволнованный Патрик был бледен. В мыслях мальчишки были уже на корабле, смотрели на приближающийся неизведанный берег Земли обетованной.
— Нет, — прошептала Мария-Луиза. — Нет. Нет!