События падали как камни. До этого плавно текущее время вдруг стало сжиматься, заставляя весь мир двигаться быстрее. Было такое ощущение, что всё вокруг сорвалось со своих мест и закрутилось с неимоверной скоростью.
Вечером того же дня, когда по всему берегу, несмотря на секрет, пронеслось: «Чудо, чудо», а многие дети группками стали перебираться поближе к гавани, из шатра исчез Стефан.
Пророк покинул шатёр, когда его приближённые направились в порт, чтобы объявить купцам о согласии отплыть на их кораблях к Земле обетованной.
Никто не видел, как он ушёл. Когда все удалились, пророк какое-то время сидел в тёмном углу шатра, отстранённо прислушиваясь к радостным голосам, доносящимся снаружи. Но в шатёр радость не залетала.
Странно всё получилось. Все дети поверили в чудо с кораблями, а он нет. Еще несколько дней назад мальчишка верил, что способен одним взмахом руки изменить вселенную, но оказалось, что вселенная не хочет его слышать, что она живёт по своим законам, где чудеса происходят лишь в границах реальности, и видны только тем, кто в них верит. А он больше не верил.
Его словно выжали, выдавили изнутри до последней капли. Он чувствовал себя стариком, которого обманула жизнь. Стоит человек один посреди огромного кладбища, среди старых и свежих могил, где похоронены все его несбывшиеся мечты. Пусто и тихо кругом. Некуда больше идти.
— Ангел мой с белым пёрышком на рясе, где ты? Вернись, — шептал мальчишка. — Почему ты меня больше не слышишь? Поговори со мной. Покажись хоть на миг, сделай так, чтобы я снова почувствовал, что ты рядом, что я под твоей защитой. Почему ты меня бросил?!
Шепча, он время от времени переводил взгляд на полог шатра, словно ждал, что сейчас полог откинется и в проёме покажется запечатлённая в памяти фигура монаха. Бросился бы к нему, разом забыв про все обиды и разочарования, прижался бы к нему, как слепой котёнок.
Но полог оставался неподвижен.
А затем мальчишка спохватился и начал быстро собираться в дорогу, словно не мог больше оставаться в шатре ни минуты. Полетела на пол богатая одежда, на свет снова появилась залатанная туника. В котомку были сложены все продукты, которые попались на глаза. Никем не замеченный, пастушок прошёл среди сотен костров по самой кромке берега и вышел на пустую дорогу, ведущую обратно в Лион.
Вскоре наступившие сумерки поглотили его одинокую фигуру с котомкой через плечо.
Известность пастушка блеснула и погасла на небосводе истории, как падающая звезда. Никто его больше не видел. Он исчез, пропал в темноте веков.
Летописи скупо отмечают только то, что домой он не вернулся. Дети на берегу так и не узнали, что Стефана с ними больше нет.
И даже потом, в море, каждый из них думал, что пророк плывет на соседнем корабле, что они по-прежнему находятся под его чудотворной защитой.
Уходя в противоположную от моря сторону, перебирая в памяти события последнего времени, пастушок вдруг с каким-то равнодушием вспомнил слова одного из мальчишек, сказанные на ступенях церкви в Сен-Дени: «Мы в тебя поверили. Ты только не бросай нас». Но это мелькнувшее в памяти воспоминание не вызвало у него никаких эмоций, на душе было пусто, она словно заснула, вымотанная до предела.
Ещё он вспомнил, что уже давно не видел никаких видений. Необозримые пространства с красноватыми скалами и бескрайним синим небом ушли из его снов навсегда. Ушёл и никогда не виданный, древний, как сама земля, город с выжженным солнцем холмом Голгофы. Потому что это было больше не его будущее.
На следующий день к вечеру началась посадка на корабли. Купцы оказались людьми слова. В порту, возле уходящих в море причалов, в ряд стояли четыре судна. Еще три находились на рейде, ожидая очереди к погрузке, циркулируя на зацепившихся за донный грунт якорях.
Поскрипывали толстые канаты из пеньки, накинутые на бревна свай. Высоко, до бортов, поднимались вверх деревянные трапы.
Плескалась вода в проеме между бортами и причалами, пахло йодом, водорослями, морем, всеми запахами дальних странствий. Паруса на мачтах были свёрнуты в огромные скатки, обвязанные веревками.
Кричали и кружились над гаванью чайки.
Для детей корабли казались громадными. Это были нефы — неуклюжие прародители бригантин и каравелл, с закругленными формами, с высоченными надстройками на носу и корме. Кают на этих кораблях было немного, основную массу пассажиров приходилось размещать в трюмах и на палубах под открытым небом.
В этот вечер на небе впервые показались белые кучевые облака. Заходящее солнце окрашивало их в розоватые тона. Дул восточный ветер, благоприятный для будущего плавания. Скрипели снасти. Поднимались и опускались трапы на слабой качке.
Сейчас решалось, кто из детей останется на берегу, а кто поплывет в Землю обетованную. На причалах царила давка. Все хотели прорваться к трапам первыми. Тысячеголовая толпа давила, напирала, шумела. Никакого порядка не было. Отряды смешались. Мелькали бледные от волнения детские лица, затылки, головы, выставленные вперёд локти, поднятые вверх качающиеся деревянные кресты.
Исполняющие обязанности гребцов матросы смотрели, чтобы дети не попадали с причалов в воду.
Марию давили со всех сторон. Ладонь девочки намертво сжимала руку брата. Их постоянно растаскивало друг от друга. В глазах девочки застыло отчаяние. С момента рассказа Басена о чуде у неё было такое ощущение, что её толкнули с высоты куда-то в горный поток, и теперь тащит по стремнине, заливает волной, бьёт о камни, унося на самую середину реки, и нет даже мгновения, чтобы схватить ртом воздух и осмыслить происходящее.
Всё закрутилось и понеслось само по себе. Она была бессильна что-то изменить. У девочки даже не было возможности поговорить наедине с Патриком, они все время находились среди детей. Да он и не услышал бы её мольбы, Патрик уже сделал свой выбор, когда бросил сестру и ушел в Вандом, но оставить брата одного и выбраться из толпы она не могла, такая мысль даже не приходила ей в голову.
— Не оглядывайся назад, станешь соляным столбом, — весело сказал ей перед началом посадки Басен, заметив, с каким ужасом девочка смотрит на корабли.
Вокруг творилось безумие. Казалось, дети даже не задумываются, что сейчас они проходят точку невозврата, что игра закончилась, что впереди море и нет уже возможности повернуть время обратно. Плачь, кричи, бейся головой об доски палубы — этого момента ты уже не вернёшь.
Когда началась погрузка, толпа дрогнула и попёрла, людской водоворот оттащил Басена куда-то в сторону. Несколько мгновений Мария видела его лицо, затем оно скрылось за головами других детей. По обеим сторонам длинного причала бортами стояли два корабля, оставалось только надеяться, что они попадут на одно судно.
Гуго Феррус и Гийом Поркус наблюдали за детьми, стоя поодаль от пристани. Там же находились и горожане Марселя, пришедшие посмотреть на «чистых, безвинных малюток», давящихся, чтобы попасть на суда.
— Вы совершили благородный и жертвенный поступок, — говорила купцам пожилая баронесса, одна из самых влиятельных в городе дам. — Я три дня молилась, чтобы Господь услышал этих деток. Епископ, мой духовник, говорит, что в Священном Писании полно пророчеств о том, что именно детям надлежит принести нам истину, открыть сокровенное. Чистые, небесные крошки. Нам надо научиться их вере. Я буду непрестанно молиться за них.
— Как это трогательно, — проникновенно произнесла другая женщина; молодая, чернобровая, в роскошном платье, с выбеленным лицом и подкрашенными губами. — Видит Бог, как бы я хотела сейчас оказаться среди них. Пошла бы босая, простоволосая, как самая последняя грешница, упала бы на колени перед гробницей, плакала и обтирала камни своими волосами. Но это невозможно. Я нужна своему мужу и детям. Поэтому я пойду с ними душой.
При этом знатная женщина не стала говорить, что своих детей она закрыла в замке и приказала слугам не отходить от них, чтобы они, не дай Бог, не заразились всеобщим безумием и не сбежали в порт.
— Мы сделали, что должны были сделать. Может, наши имена тоже запишут на небесах вместе с именами этих детей, — улыбаясь, отвечал на похвалы дам Гуго Феррус.
Молчаливый Гийом Поркус, не вступая в разговор, внимательно наблюдал за погрузкой.
Между тем подходило время отлива. Надо было спешить. Возле трапов крутились водоворотом людские воронки. Тех, кто не успевал схватиться руками за натянутые верёвки, толпа выдавливала дальше, образовывая в слипшейся массе встречные потоки.
Марию и её брата выкинуло на сходни, Патрик ухватился за поручни, сзади напирали другие дети, и девочка даже не успела осознать, как они очутились на корабле. Помнила только, как её подхватили с борта чьи-то руки — и через мгновение с братом уже стояла на палубе.
Сознание выхватывало из общей картины какие-то кусочки. Запомнилась близкая мачта с огромным свёрнутым парусом в вышине, бухты каких-то канатов, лица детей, заполнивших пространство средней палубы, а ещё врезалась в память одинокая бело-серая чайка, невозмутимо сидящая на планшире противоположного борта, не обращающая никакого внимания на гомон и шум погрузки. Всё существо девочки отказывалось верить в происходящее, она словно находилась во сне, где у человека нет никакой возможности повлиять на происходящее, есть только один способ прервать кошмар — это проснуться. Но проснуться никак не получалось. Стремительный поток судьбы уносил её дальше и дальше.
Мелькнуло где-то рядом взволнованное лицо падре Паскале.
Низенький добрый деревенский священник тоже попал на этот корабль. Как только он оказался на палубе, с носовой надстройки по деревянной лестнице быстро спустился какой-то заросший щетиной мужчина в потёртом кожаном камзоле.
Бесцеремонно распихивая детей, мужчина пересек пространство палубы, спешно полез вниз по трапу и через минуту оказался на причале. Осмотрев уровень осадки корабля, он яростно замахал руками, давая отмашку кому-то на мостике. В следующий момент, как только он снова оказался на судне, по всему кораблю забегали матросы.
Несмотря на крики оставшихся внизу детей, трап был поднят, полетели в воду скинутые со свай канаты. Несколько человек из береговой команды упёрлись длинными шестами в высокий, обшитый досками внахлёст борт корабля, отталкивая его от причала. На самом корабле гребцы сели за огромные вёсла.
В открытом море корабль шёл под парусом, но, чтобы отплыть на середину залива, ему требовалось много человеческой силы.
— Сейчас этот отойдет, а на его смену под погрузку пришвартуется следующий. Мы с компаньоном отплывём на последнем. Полагаю, что к закату все суда покинут гавань, — пояснил баронессе улыбающийся Гуго Феррус.
— Какие они герои, эти крошки! — вдохновенно откликнулась пожилая баронесса. — А скажите, долго ли продлится их плавание? Им не будет страшно в море?
— Не стоит волноваться, ваша светлость, — ещё шире улыбнулся голубоглазый, располагающий к себе купец. — Путь до Яффы неблизкий, несколько недель, но погода сейчас стоит благоприятная, питьевой воды и провизии полно, а для удобства мы растянем над палубами тенты из парусины для защиты от солнца и дождей. Молитесь за них, и всё будет хорошо.
Старуха-баронесса удовлетворительно покивала головой. Немногословный Гийом Поркус по-прежнему молчал, щурился на заходящее солнце.
Погрузка на корабли закончилась через два часа. Всего на палубы судов взошло около десяти тысяч детей и несколько взрослых, в основном, священники и монахи, такие, как падре Паскале, не бросившие детей одних, решившие разделить с ними судьбу, какой бы она ни была.
Догорал красным морской закат. Дул слабый ветер. С берега было слышно, как хлопают при установке паруса. Оставшиеся на берегу дети огромной толпой провожали взглядами своих товарищей, уплывающих в неизвестность. Одетая в мальчишескую рубашку с нашитым синим крестом Мария стояла у самого борта, прижимая к себе брата, и в отчаянии смотрела, как между их кораблем и берегом растёт и ширится пространство воды.
Когда наступила темнота, судов на горизонте уже не было.
Некоторые родители, сопровождавшие своих детей, с момента их отплытия остались жить в Марселе. Ждали. Но никто из детей так и не вернулся.
Основная часть оставшихся на берегу крестоносцев разошлась по домам. Другие растворились на просторах страны. Какое-то время многие из оставшихся продолжали собираться в отряды, играли в Святое воинство, готовились идти в Иерусалим, но так никуда и не пошли. Ждали вестей от своих товарищей, но вестей из-за моря не приходило.
Никто не знал, что стало с отплывшими детьми дальше. Все возвращающиеся со Святой земли пилигримы в один голос утверждали, что никаких детей они там не видели. Дети словно исчезли.
В те времена связи между христианским и мусульманским миром почти не существовало, поэтому узнать что-либо у арабов не представлялось возможным.
Один из паломников спустя много лет вспомнил, что приблизительно через два года после отплытия кораблей он мельком видел двух подростков европейской внешности в Иерусалиме, в пещере Гроба Господня.
Дети, молча, стояли в пещере — черноглазая девочка лет пятнадцати и мальчишка помладше. Они провели в гробнице всю ночь. Стояли тихо, не разговаривая, а утром куда-то ушли и больше не появлялись.
Паломник рассказывал, что дети показались ему очень странными, но в чём именно выражалась эта странность, он припомнить не мог.
Помнил только, что правая рука девочки была искалечена, обмотана грязными тряпками, скрючена, как птичья лапка. Ещё на шее был белый шрам, словно ее душили. Запомнилась какая-то бросающаяся в глаза необыкновенная близость между детьми, какая, наверное, и не встречается у людей.
— Это трудно объяснить, но они были какими-то другими. Не такими, как все, — вспоминал пилигрим. — Они словно победили. Словно эти двое уже находились в раю, а их тела доживали свое время на земле.
И ещё он заметил, что после того, как дети ушли, в пещере остался лежать чёрный лоскут. Как раз возле стены, где выбит древний рисунок корабля со сломанной мачтой и странные слова на латыни: «Господь, мы поднимаемся».
Это всё кусочки, фрагменты отдельных воспоминаний. Кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал.
На деле десять тысяч детей исчезли без всякого следа, как будто их никогда и не было.
И только через пятнадцать лет в приморском Марселе появился человек, который утверждал, что он отплыл тогда на одном из кораблей вместе с детьми, и знает, что с ними произошло. Это был тот самый монах-францисканец, оставивший свой монастырь, безоговорочно поверив в силу детской веры.
Он-то и рассказал, что произошло с детьми дальше.