Нос корабля поднимался к небу, затем летел вниз, опускаясь в воду со страшным ударом.
Летели тучи брызг. Гребни волн с грохотом обрушивались на бак, вода с шумом проносилась по палубе. Снасти корабля скрипели и дрожали.
Стояло серое, непроглядное утро. Всё небо до горизонта было закрыто тяжёлыми, низкими тучами. Дул сильный ветер. Море под пасмурным небом приобрело тёмный, почти чёрный цвет, ветер срывал пену и стелил её по волне длинными белыми полосами.
Остальные шесть кораблей шли далеко позади. Белели раздутые паруса. Иногда они скрывались в проёмах длинных тёмных волн до верхушек мачт. Было видно, как корабли сильно кренятся на килевой и бортовой качке.
Под растянутой над средней палубой парусиной было тихо. Дети между собой почти не разговаривали. Шёл третий день плавания, многих укачивало. При ударах о воду внутри что-то обрывалось, поднятые брызги лились на натянутый тент. По доскам палубы перекатывалась морская вода. Мария, прикрыв глаза, сидела возле самого борта, прижавшись спиной к мокрой бухте канатов. Лицо у девочки было бледным, несчастным.
Пока судно шло под парусом. Огромная холстина то раздувалась, то вдруг хлопала, безжизненно обвисая как мокрая тряпка. Было понятно, что, если ветер усилится, парус придется снять, и все матросы усядутся за вёсла, чтобы пытаться удержать судно носом к волне.
На корабле расположилась почти тысяча детей. Они сидели повсюду: на палубах, в трюмах, в отсеках надстроек. По палубе и шага нельзя было сделать, чтобы не наступить на чьи-то вытянутые ноги. Везде, куда ни глянь, виднелись чьи-то лица, спины, головы, испуганные глаза.
Неподалеку, у кормовой надстройки, виднелся корабельный загон для скота. Сейчас там находились три лошади, которых по пути должны были доставить на остров Родос. Одинаковой масти, вороные, в белых пятнах, кони были подвешены на специальных кожаных ремнях, едва касаясь копытами палубы. Лошадей раскачивало в такт судну. Две лошади молчали, бессильно перебирая разъезжающимися узловатыми ногами. Третья тихо ржала. Косилась чёрными глазами, просила у людей жалости.
Патрик переносил качку лучше сестры и сидящего рядом Басена. Память, как губка, жадно впитывала в себя картинки окружающего пространства, стараясь запомнить всё до мельчайших подробностей. Он выбрался из-под тента, схватившись руками за край мокрого борта, подставляя лицо ветру и холодным солёным брызгам. И хоть всё шло как-то совсем не так, как он себе представлял, мальчишка улыбался. Глядя на провалы огромных тёмных волн, он спрашивал себя: «Не страшно?» — и тут же отвечал: «Не страшно!», — гордясь тем, что он, оказывается, смелый.
Летело вниз и вверх свинцовое серое небо. При каждом ударе о волну корабль дрожал. От ветра слезились глаза. Далеко позади раскачивались на волне остальные суда, два из них были сильно перегружены, было видно, как они ложились на воду бортами.
Где-то на этих кораблях сейчас находился ангел в мальчишеском теле — пророк Стефан. Так полагал Патрик. И удивлялся, почему Стефан не мог приказать шторму утихнуть.
Но это был ещё не шторм. Для моряков — рабочая погода. Это была лишь предтеча шторма. Ближе к полудню в небе появились просветы, бледное размытое пятно солнца стало проглядывать сквозь серые рваные тучи. А затем на корабле началась суета.
Мальчишка видел, как по деревянной лестнице с надстройки быстро спустились два человека. Один из них, одетый в потёртый кожаный кафтан, являлся шкипером, второй — чернобородый, коренастый — торговым представителем купцов Гуго Ферруса и Гийома Поркуса. Оба были встревожены. Крича на детей, чтобы они освободили проход, мужчины прошли на бак и долго вглядывались куда-то вперед. Стараясь проследить за их взглядами, Патрик наполовину высунулся за борт и увидел, что прямо по курсу небо почему-то изменило свой цвет, из непроглядно серого став жёлтым и каким-то размытым, растворив в этой желтизне чёткую линию горизонта. С бака мужчины вернулись на среднюю палубу и остановились возле мачты, как раз неподалеку от семилетнего мальчишки и его сестры. Патрик слышал каждое их слово.
— Прямо на нас. Часа через два начнётся. Надо убирать парус и попытаться на вёслах уйти на восток, под защиту острова Сан Пьетро. Спрячемся в какой-нибудь бухте, — отворачивая лицо от ветра и стараясь перекричать грохот ударов о волны, убеждал шкипера чернобородый помощник купцов.
— Не успеем, — отрицательно мотал головой шкипер. — И повернуть не сможем. Борт под волну подставлять нельзя. Перевернёмся. Будем держать носом к волне и помоги нам Бог.
— И помоги нам Бог, — как эхо повторил помощник купцов. Мужчины поспешили обратно на мостик. Через несколько минут возле толстой, снизу обитой медью мачты уже суетилось несколько матросов. Не имея ни времени, ни возможности снять хлопающий парус, они просто рубили топором связки фалов.
— Говорят, будет ещё хуже, — сказал Патрик сестре, возвращаясь на свое место. Измученная качкой девочка лишь страдальчески улыбнулась, словно показывая, что она изначально не ждала от будущего ничего хорошего.
Ей хотелось пробраться на самую середину палубы и лечь на мокрые доски параллельно оси судна, интуитивно она чувствовала, что там её укачивать будет чуть меньше. Но дети сидели там так плотно, что об этом можно было только мечтать.
Этот ураган зародился где-то в Средиземноморье от разности температур воздушных потоков. Он прошёлся вдоль побережья Сардинии областью сверхнизкого давления, таща за собой массы закручивающихся к центру туч. Через какое-то время тайфун начнёт расползаться, терять силу, и в конце пройдет где-нибудь на Балканах обычным дождиком. Но встретиться с ним в начале его движения нельзя пожелать и врагу.
Не было никаких признаков великого шторма, о которых так любят рассказывать мореходы. Не было ни черноты туч, ни тьмы, опускающейся на воду. Молнии не прорезали фиолетовыми вспышками черноту неба. Ничего этого не было. Была быстро растущая жёлтая пелена, а затем страшный удар ветра.
Лидер парижских детей, мальчишка Жан-Батист, как раз находился на одном из перегруженных судов. Он тоже видел надвигающуюся желтоватую пелену. Можно только позавидовать людям, которые встречали такой ураган в первый раз: они не знали, что будет дальше.
Какую-то девочку, стоящую у фальшборта, сбило с ног и протащило по палубе, по пути ударяя обо все выступы. Сама палуба внезапно накренилась. В следующую секунду со страшным треском сломалась и рухнула вниз грот-мачта, проломив надстройку и залепив мокрым парусом нос корабля. Оба длинных кормовых весла, заменяющих руль, разлетелись в щепки.
Всё происходило быстро, бесповоротно, безжалостно, без всякой скидки на волю людей. Мощная волна ударила в развёрнутый борт, ломая и унося с собой всё на своем пути.
Никогда раньше Жан-Батист не думал, что вода может так страшно бить. В один миг мальчишка оказался лежащим на палубе, он успел схватиться руками за выступ крышки закрытого трюма, в котором оставались дети, но сейчас он о них не думал, не успевал думать, все его движения были механическими. Слабый земной разум сменился древним, как сама земля, инстинктом выживания.
Корабль был не способен удержать устойчивость при таком сильном крене. Следующая волна довершила начатое. Водяная гора с закручивающейся верхушкой поднялась сбоку, подхватила, гребнем рухнула на разбитую палубу — раздался треск, мир перевернулся. В море полетели сорванные тенты, обломки надстроек, дети.
Несколько следующих мгновений совершенно вылетели из жизни мальчика. Жан-Батист помнил только, что он изо всех сил вцепился в край крышки трюма, стараясь перенести в судорожно сжатые пальцы всю силу своего тела, а затем пальцы вдруг оказались разжатыми, и он уже летел вниз, по пути ударившись грудью обо что-то твердое.
Затем был ещё один удар — об воду. Солёная вода во рту, страх, бульканье и мгновенное исчезновение всех звуков: треска, свиста ветра, чьих-то приглушенных криков. Бездна встретила его тишиной.
В такие секунды трудно отследить последовательность событий. Всё делает тело, сознание молчит. Руки гребли, рвались наверх. Когда он, отплёвываясь, задыхаясь и кашляя, оказался на поверхности, тонущий корабль уже находился где-то далеко. Тёмная волна подхватила мальчишку и понесла с огромной скоростью куда-то в сторону. Затем он опять ничего не видел, потому что оказался в проёме между волнами.
Это хорошо, что сознание в такие моменты отключается. Иначе силы к сопротивлению сразу бы исчезли. Потому что нет шанса выжить одному в штормовом море, где нет надежды на помощь и корабля больше нет. Где до земли много миль, а ближайшая твердь — это дно, до которого сразу не опустишься: из-за увеличивающегося давления воды будешь погружаться в темноту бездны бесконечно долго, многие дни, пока, объеденные рыбами, кости не упадут на ил тихо, как снежинки.
Но инстинкт заложенной в нас жизни не считается с шансами. Главное — пережить вот эту минуту, затем следующую, затем ещё одну. Это единственное правило выживания.
Горло саднило от морской воды, грудь болела, наверное, он сломал пару ребер, когда летел с палубы. Тело постоянно уходило в воду, но руки и ноги рвали его наверх. Сколько так продолжалось, он не помнил. Гребни волн поднимали его, и тогда он успевал увидеть кусок окружающего мира, — серого, вздыбленного, нереального. Эпицентр шквала ушёл дальше, волны выросли ещё выше, ветер срывал верхушки пены, и они тут же сливались с мчащимся небом, составляя одно целое.
В один из подъёмов мальчишка увидел в десятке метров от себя плавающий кусок борта — несколько тяжёлых досок, сбитых поперечным брусом. Следующая водяная гора могла разбросать его и доски на недосягаемое расстояние, Жан-Батист поплыл к обломку, как мог, по-собачьи, высоко поднимая голову, чтобы не потерять спасительный плот из вида. Море на какое-то время пожалело его. Длинная волна прошла, а доски оставались на месте. Подплывая, мальчик постанывал от нетерпения, страха потерять внезапно возникшую надежду. Задыхаясь от усилий, кашляя, в какой-то пелене сознания он успел схватиться руками за притопленные доски. Когда новая волна подхватила его и потащила за собой, он уже лежал на плоту.
Море раскидало тех, кто выжил при крушении, на огромном пространстве. Он остался один во всей вселенной. Ураган прошёл, оставляя за собой арьергард низких темных туч. Белые барашки волн спешили куда-то за горизонт. И не было больше ничего в этом мире, кроме спасительных разбухших досок сломленного борта, в которые намертво вцепились его руки.
Мальчик не знал, да и откуда ему было знать, что следом за их кораблём погибло ещё одно судно, и на находящийся в тридцати милях островок Сан Пьетро прибой уже начал выбрасывать на отмель тела детей. Их было много, так много, что местным рыбакам пришлось хоронить их не по отдельности, а в нескольких общих могилах. Рыбаки ничего не знали о детском походе, о попавших в ураган кораблях марсельских купцов, поэтому выброшенные морем мёртвые дети вызывали у них мистический ужас.
Невыносимо хотелось пить. Язык распух, казалось, что он не вмещается в рот. Лицо тоже опухло, вместо глаз остались лишь две воспалённые от соли слезящиеся щёлочки. Время потеряло свое значение. Вверх — вниз, к небу — и опять в проём между волнами. В просветах стало проглядывать солнце.
Большая, жирная, серо-белая чайка, кружась над волнами вдалеке от берега, первая заметила в пустынном пространстве маленького человека, полулежавшего на деревянном обломке. Глаза у чайки зоркие, красные, с чёрными точками зрачков. Стеклянные глаза. Напрасно говорят романтики, что в чаек вселяются души погибших моряков. Когда их много, они заклевывают оказавшегося в море человека насмерть.
Широко расставив крылья, планируя на ветру, серо-белая чайка сделала несколько сужающихся кругов над человеком, а затем, осмелев, села прямо возле него на притопленные доски. Человек лежал неподвижно, его глаза были прикрыты. Плескалась вода. В следующий момент чайка клюнула его в руку, отскочила, мгновение подождала, чуть наклонив голову, а затем подпрыгнула и клюнула опять.
Маленький человек застонал, дёрнул рукой, выныривая из забытья, и рывком повернулся лицом к сидящей прямо возле него птице. Чайка тут же шарахнулась в сторону, взлетела вверх, хлопая крыльями. Какое-то время она кружилась над человеком, понимая, что он совсем ослаб, попыталась сделать ещё одну попытку сесть на него, клюнуть в голову, но маленький человек в ответ страшно закричал, широко раскрывая рот, и принялся бить рукой по воздуху, второй не отпуская свой спасительный деревянный обломок. В конце концов, чайка оставила его, улетев куда-то с протяжным тоскливым криком, в поисках более безопасной добычи. Море после шторма для неё — как накрытый стол. Мальчик снова остался один. Рука кровоточила.
Вверх — вниз. В тумане памяти мелькали обрывки прошлой жизни, какие-то обрывки картинок, размытые лица друзей, Стефана, но чаще всех виделась мама.
В самом начале похода, когда все ложились спать, а совесть, наоборот, просыпалась, мальчишку мучило больше всего не то, что он оставил её одну, демонстративно оттолкнув плечом, когда выходил из дверей, а то, что перед уходом незаметно спрятал в свой узелок краюху хлеба, единственную еду, которая оставалась у них на завтра. В начале пути малое часто видится большим. Тогда он не думал, что в один миг лишил мать смысла жизни, он больше переживал из-за того, что на следующий день ей совсем нечего будет есть.
Даже в мыслях прося прощения, мы часто говорим совсем не то, что нужно.
И ещё он думал, как верил, что перед ним расступится море, и улыбался распухшими потрескавшимися губами, вспоминая, каким он был наивным.
Время замерло. Казалось, солнце в просветах не двигается с места. Он чаще впадал в забытье, и как только сознание теряло связь с реальностью, он оказывался в каком-то невиданном месте, среди звёзд. По сторонам, под ногами, над головой — везде были звёзды, близкие и далекие, большие и малые, они светили вокруг неземным светом, похожим на свет благодатного огня, о котором когда-то, в прошлой жизни, ему рассказывал кто-то по имени Стефан. Но затем сознание возвращалось, и он тихо стонал, ещё сильнее прижимаясь к доскам отломанного борта. Вместе с сознанием возвращалась и спасительная мысль, что если прилетала чайка, то где-то близко берег.
Поднимаясь вместе с волной, несколько раз ему казалось, что он успевал увидеть этот самый берег — бесконечно далёкую тёмную полоску с кружащими точками чаек. Тогда мальчик снова улыбался. Ещё в периоды забытья ему мерещилось, что за всплесками воды слышатся какие-то голоса, словно чей-то шёпот, а один раз кто-то громко и чётко назвал его по имени. Придя в себя, разлепив опухшие веки, он повернул голову на голос, но вокруг были только волны с белыми верхушками пены и небо.
Двое суток мальчишка держался на плоту, уносимый всё дальше в открытое море. А на третьи со всплеском соскользнул с досок и ушёл в глубину, в бездну.
Через много лет на берегу острова Сан Пьетро, куда штормом выбросило тела детей, построили небольшую часовню с мраморной плитой, на которой выбили пророческий рисунок из пещеры Гроба Господня: контуры корабля со сломанной мачтой и непонятные для людей слова: «Господь, мы поднимаемся».
Потом многие годы в часовню несли детские игрушки.
— Я не знаю, почему этим детям выпала такая судьба, — услышав о гибели двух кораблей, сказал один полуслепой старец-монах из горного монастыря на Сардинии. — Никто этого не знает.
Затем помолчал и добавил:
— Они не успели нагрешить. Судьба не дала успеть. Кто знает, может, всё это изначально было устроено для того, чтобы ангелов на небе стало больше?