Море поменяло свой цвет, блестело на солнце, выглядело добрым, ласковым, нестрашным.
Ураган ушёл на юго-восток терзать берега Сицилии. Небо вновь стало чистым и синим. Единственным напоминанием об урагане осталась крупная зыбь и разбитый в щепки фальшборт носовой части судна.
Позади, на разном расстоянии, белея парусами, шли ещё четыре судна. Шторм раскидал корабли, прошло двое суток, прежде чем остальные судна начали по одному появляться на горизонте. О судьбе двух пропавших кораблей никто ничего не знал. Все думали, что суда спрятались от шторма в бухте какого-нибудь из островков и теперь самостоятельно плывут в Яффу, оставаясь за пределами видимости.
Мария, прикрыв глаза, сидела возле самого борта, прижавшись спиной к бухте канатов. Лицо у девочки было измученным. Патрик находился рядом. Глядя на него, девочка пыталась улыбнуться, но улыбка выходила страдальческой.
Чувствовалось, что корабли уже где-то далеко от родных берегов. Солнце пекло жарче, морской ветер не приносил прохлады. Раскалённые доски палубы обжигали босые ступни. Вода стала более соленой, брызги летели на палубу и тут же испарялись, оставляя на струганом дереве множество белых пятнышек.
Была в плаванье кораблей одна странность, незамеченная детьми, но зато отмеченная взрослыми. Возле самой мачты, страдая от жары, вместе с мальчишками сидел священник падре Паскале. Он выглядел молчаливым и задумчивым. Вот уже два дня ему не давала покоя одна мысль. Прищурившись, падре часами наблюдал за слепящим в небе солнцем, мысленно прочерчивая его путь с востока на запад, с каким-то недоумением оглядывался назад, на синеющий горизонт, и снова возвращался взглядом к медленно меняющему свое положение светилу. Деревенский священник не разбирался в навигации, но минимальные познания у него имелись. Не раз и подробно беседовал с плававшими в Палестину паломниками, и понимал, что их корабль должен держать курс на юго-восток, но, судя по солнцу, они всё время плыли прямо на юг.
Это было странно.
Впрочем, дело могло быть в поисках ветра: косых парусов в то время ещё не придумали, и кораблям постоянно приходилось лавировать, добираясь до нужной точки огромными зигзагами.
Седьмой день плаванья подходил к концу. День долгий, жаркий, изматывающий, наполненный маревом солнца и монотонной качкой.
Ближе к закату началась вечерняя раздача воды и сухарей. Двое крепких, загорелых до черноты матросов выкатили на среднюю палубу несколько дубовых бочек с пресной водой. Туда же принесли мешки с сухарями. Руководил раздачей старший из команды — плечистый мужчина с полностью обритой головой и рыжей бородой.
— Пейте, освободители Гроба Господня. Скоро все ваши мечты исполнятся, — весело приговаривал он, подавая каждому из детей ровно по четверти небольшого медного ковшика пресной воды. Следом другой из матросов доставал из мешка сухарь.
Неизвестно почему, но этот рыжебородый вызывал у Марии скрытую неприязнь, даже страх. Бывает такое чувство. Смотришь на незнакомого человека, совершенно его не знаешь, а ощущения самые неприятные, словно наша память смутно помнит прошлые жизни, и там, в прошлых жизнях, этот человек сделал нам что-то очень плохое. Девочка не могла себе ответить, почему старший матрос вызывает у нее такое отторжение. Рыжая бородка, маленькие поблескивающие глазки, а в них что-то спрятано, какая-то насмешка. Так смотрят, когда знают о тебе какой-то подленький секрет. После такого взгляда хочется умыться.
— Пей, девочка. Освободителям гробницы нужны силы, — улыбнулся рыжебородый, когда подошла её очередь, причем взгляд у него был такой, словно он разглядывает её сквозь одежду. Девочка взяла из его рук нагретый солнцем медный ковш, быстро выпив теплую воду, торопясь, не столько от жажды, сколько от желания побыстрее отойти от этого человека.
В пресную воду клали аронник, но она все равно протухала, пахла грязными тряпками. Её не хватало. Трюмы на нефах были небольших размеров, кроме того, сейчас там находились дети. С таким количеством детей на борту корабли должны были постоянно заходить в попутные порты для пополнения припасов, но почему-то вот уже седьмые сутки они продолжали плыть, не приближаясь к земле.
Это была ещё одна странность, но о ней никто не задумывался.
Краснел догорающий закат. Море постепенно сливалось с темнотой. В южных широтах ночь приходит быстро. Высоко в небе засветились звёзды, и было этих звёзд столько, сколько никогда не увидишь с земли. Сгустком светящейся пыли мерцал Млечный путь. Тысячи и тысячи звёзд освещали поверхность моря неземным синим светом, а им в ответ светился тусклый огонёк фитиля на корме плывущего корабля. Звёзды показывали ему путь.
Кто-то из древних сказал, что звёзды — это души умерших хороших людей. Звёзд много, но и хороших людей на земле тоже было много, они светят в темноте, и тьма не в силах их поглотить, сверху они смотрят на грешную землю, и мерцают, переговариваясь в темноте о тайнах вечности.
— Как думаешь, скоро приплывём? — попытался растормошить разговорами сестру Патрик, устраиваясь спать, положив голову ей на колени. Девочка в темноте невесело усмехнулась в ответ. Какой он ещё дурак. Какие они все здесь дураки.
Как будто Стефан раздал им кровь ангела и теперь они сами стали ангелами, как будто они смогут вернуться домой, полетев по небу, когда захотят.
С высокого бака, где были установлены деревянные барабаны с намотанными толстыми якорными канатами, донеслось тихое пение гимна. Там находился мальчик-дворянин и ещё кто-то из ближайшего окружения Стефана.
Страх после пережитого шторма спрятался внутри, на баке каждую ночь начинали пение, чтобы гимн напоминал измученным плаванием детям, что они крестоносцы.
На девятый день плаванья, на рассвете, детей разбудил чей-то протяжный крик.
Спросонья Мария вздрогнула. Крик повторился. Девочка открыла глаза и в тот же момент почувствовала, как палуба под ней качнулась и немного накренилась. В борт ударила волна. Корабль совершал поворот.
Первое, что она увидела, когда сознание вернулось к действительности, была близкая толстая мачта, а на самом её верху, на рее, виднелась голая по пояс фигура матроса. Крик доносился именно оттуда.
Рядом вскочил взъерошенный со сна Патрик. На корабле царила непривычная суета. На бак пробежало несколько человек из команды. На кормовой надстройке показался шкипер, сложив ладони рупором. Он что-то прокричал сидящему на рее матросу. Ещё несколько матросов полезли на мачту, готовясь снимать огромный тяжёлый парус. Другие под предводительством рыжебородого уже садились за длинные пятиметровые весла. Судно маневрировало, приближаясь к берегу.
— Смотри, смотри! — ахнул Патрик.
Не успев толком прийти в себя, девочка поднялась на ноги и встала рядом с братом.
Корабль медленно входил в широкую бухту, ограниченную двумя далёкими, покрытыми дымкой мысами. Вода за бортом была темна и глубока. Прямо по курсу в свете встающего солнца виднелись горы. Горы надвигались как-то сразу — жёлтые, с обрывами, с зелёными пятнами лесов и причудливыми резкими изломами. Казалось, что в открывшейся картине присутствуют только три цвета с разными оттенками: ярко-синего неба, темно-синей воды и нависающих над бухтой жёлтых с зеленью гор.
На террасах ближайшей горы виднелся городок. Маленькие домики с плоскими крышами, с темными вкраплениями садов, уступами спускались с горы, заканчиваясь у моря чем-то вроде мола с длинными причалами. Возле некоторых из причалов виднелись суда.
— Вот она — Земля обетованная! — выдохнул кто-то из детей.
Равномерно гребли вёсла. Патрик смотрел на приближающийся берег с каким-то смешанным чувством восторга и затаённого страха, как смотрят на то, о чем долго мечтали, о чем много думали, тысячи раз представляя этот момент в своём воображении. Дети облепили борта корабля, столпились на палубе, задние старались протиснуться поближе, чтобы своими глазами увидеть Святую землю.
— А всё-таки мы дошли! — громко произнёс Басен, выразив в этих словах то, что творилось у него на душе.
И сразу все загалдели на разные голоса.
— Смотрите, смотрите, вон люди на причалах. Это неверные, да? — кричал кто-то, показывая пальцем вперёд, заметив на молу далёкие фигурки в белом.
— Они должны встать перед нами на колени. Земля обетованная больше им не принадлежит.
— Да не напирайте вы. Дайте посмотреть! — умолял чей-то голос.
Можно было по-разному относиться к пророчествам Стефана, но пока все его слова сбывались. Пусть не так, как он говорил, но сбывались. Кто из детей, играя в крестоносцев, в глубине души верил, что ему доведётся дойти до Земли обетованной? А вот она, земля Господня, земля, где течёт молоко и мёд.
Чудеса именно так и происходят — в пределах случайностей и земного объяснения. Сам Бог, находясь в теле человека, сказал людям, чтобы они не ждали от Него явных знамений. Это вопрос веры. Дерево познаётся по плоду, и если всё сбылось, неважно как, — значит, пророчества Стефана изначально были правдой.
Именно об этом сейчас думал падре Паскале, смотря вместе с детьми на открывшуюся панораму приближающихся гор. О сотнях детских тел, выброшенных на отмели островка Сан Пьетро, священник, как и все остальные дети, на тот момент, конечно, не знал.
Остальные суда находились где-то позади. Корабль постепенно приближался к гигантской тени на воде, отбрасываемой горами. Но затем произошло нечто неожиданное.
Стоящий на кормовой надстройке шкипер что-то прокричал, и с бака в воду полетел чугунный литой якорь.
Зашуршал, разматываясь, толстый канат из пеньки. С глухим ударом упал второй якорь. Вёсла поднялись. Корабль какое-то время проплыл по инерции вперёд, волоча за собой по дну два тяжёлых якоря, затем якоря за что-то зацепились — и судно дёрнулось, словно уткнулось в невидимую мягкую стену.
Вместо того, чтобы завершить плавание, корабль по каким-то непонятным причинам закачался на мелкой волне на рейде, в четверти мили от берега, на виду далёких фигурок людей на молу.
— Может, будем ждать остальных? — спустя минуту молчания спросил сразу у всех чей-то неуверенный голос.
И ответ тут же нашёлся.
— Конечно. Будем ждать пророка. Стефан должен первым ступить на Святую землю, — ответил черноволосый мальчик рядом с Патриком, взобравшись на борт, держась руками за тали.
— Вначале он, потом знаменосцы, а затем уже мы. И так до самой гробницы. Он про это ещё в Вандоме говорил, — зазвучали другие голоса.
Наступило время томительного ожидания.
Близость земли, конечной точки долгого похода вызывала нетерпение, усидеть на месте было невозможно. Волнение достигло предела. На берег смотрели, не отрываясь, некоторые для лучшего обзора пытались залезть на мачту, другие повисли на снастях. На средней палубе к находящемуся среди детей священнику падре Паскале выстроилась длинная очередь за благословением. Первой к нему подошла какая-то девочка лет тринадцати с выгоревшими на солнце волосами. За ней стали подходить другие.
Доброму деревенскому священнику был понятен порыв детей. Тут было всё: и близкая цель, и затаённые страхи, и желание как можно сильнее убедить себя, что они избранные, что небо не даст их в обиду. Лица детей были серьёзными, сосредоточенными. Низенький невзрачный падре Паскале, которого дети раньше совершенно не воспринимали всерьёз, теперь олицетворял для них всю церковь, он как будто вырос в размерах, на время став самым главным человеком на судне.
Вскоре в бухту начали заходить остальные суда. Убирали паруса, опуская в воду длинные вёсла. Все ожидали, что сейчас раздастся команда двигаться к берегу, но шкипер даже не вышел из своей каюты. Один из четырех кораблей прямым путем пошёл в порт, остальные три почему-то тоже остались на рейде. Было видно, как дети на тех суднах полезли на снасти, махая другим кораблям руками.
Было видно, что на молу собралось много народа, но расстояние до берега оставалось слишком большим, чтобы разглядеть, что они там делают.
Прошел ещё один томительный час.
Палуба раскалилась от пекущего солнца. Тень от гор отодвинулась к самой кромке мола. Очень хотелось пить. Никто не сомневался, что на корабле, вставшем у причала, находился Стефан, что пророк первым должен был ступить на Землю обетованную, но выгрузка там вроде произошла, а остальные суда так и не снимались с якоря.
Непонимание происходящего достигло предела, когда матросы под руководством рыжебородого как ни в чём не бывало начали на палубе раздачу пресной воды и сухарей. Это не умещалось в сознании: зачем выдавать несколько глотков вонючей застоявшейся воды в четверти мили от побережья?
— Пейте, освободители Святой земли. Гробница Господня уже близко, — весело приговаривал рыжебородый, черпая из бочки медным ковшиком, как будто они до сих пор в открытом море.
— Почему нас не выпускают на берег? — не выдержав, спросил его Басен, но рыжебородый даже не повернулся в его сторону.
Примкнувший к детям пожилой монах из монастыря в Вандоме, с момента прибытия не переставал вглядываться в панораму побережья. Было заметно, что его что-то тревожит. Непонятное поведение команды лишь усилило его подозрения. Морща лоб, беззвучно шевеля губами, монах всматривался в далёкие береговые изломы, сравнивая их со своими полузабытыми воспоминаниями.
Что-то было не так. И когда на палубе началась раздача воды, монах разволновался ещё больше.
А затем со стороны берега показалась шлюпка.
Качаясь на мелкой волне, идя на веслах, шлюпка приближалась к кораблю. Издалека в ней можно было разглядеть ярко-красные пятна одежд купцов Гуго Ферруса и Гийома Поркуса, очевидно, приплывших на корабле, стоящем у причала. С купцами находились гребцы и еще какие-то люди. Когда шлюпка подплыла к кораблю и стукнулась о борт, стало видно, что двое из этих людей — воины или стражники, на них были шлемы, в руках круглые выпуклые щиты.
— Может, это военачальники? Может, они приплыли для того, чтобы сложить перед нами мечи? — неуверенно спросил какой-то мальчишка. Ему никто не ответил.
Был в шлюпке ещё кто-то, — чёрный, закутанный в чалму.
Вниз полетел верёвочный трап.
— А где же наш пророк? — дёрнул Патрика за рукав стоящий рядом с ним в толпе какой-то малый лет шести, но Патрик в ответ только отмахнулся, хотя вопрос был задан по существу. Присутствие Стефана в шлюпке сделало бы ситуацию более понятной, но купцы его почему-то с собой не взяли.
Первым на палубу по трапу взобрался один из вооружённых воинов. Дети в полном молчании во все глаза смотрели на первого увиденного ими неверного. Шафрановый цвет лица, крючковатый хищный нос, чёрные глаза. Лицо уверенное, даже наглое. Металлический шлем, из-под которого сзади свисает ткань зелёного цвета, любимого цвета пророка Мухаммеда. Кольчуга, кинжал в ножнах, за поясом свернутая в кольцо тяжелая кожаная плеть. Сдвинутый на локоть щит. Следом за ним поднялся ещё один, такой же — широкоплечий, черноглазый. Встал рядом, демонстративно положив ладонь на рукоять кривого меча.
Затем отдуваясь, багровея от усилий, из качающейся шлюпки на судно взобрались оба купца.
Последним на палубе появился человек, закутанный в чёрное. Чёрная чалма искусно обворачивала его голову, шею и даже щёки, оставляя открытым лишь овал лица с седой бородкой и бровями. Как-то сразу стало понятно, что этот старик является здесь главной фигурой, что все: и оставшиеся в шлюпке гребцы, и вооружённые воины, и владельцы корабля — купцы, — это всего лишь его свита.
Взгляды всех детей устремились на человека в чёрном. При виде этого старика, Марии непроизвольно стало страшно.
Синеглазый, улыбающийся Гуго Феррус повёл старика-араба по кораблю. Позади шли охранники с мечами и немногословный Гийом Поркус. Никто ничего не объяснял. При приближении взрослых дети в полном молчании расступались. Пройдя немного, старик в чёрном остановился, на глаза ему попалась девочка из Арле, та самая русоволосая тринадцатилетняя девчонка, которая недавно первая подошла за благословением к падре Паскале. Заметив, что на неё смотрят, девочка потупилась. Но старик, не церемонясь, двумя пальцами приподнял её подбородок и внимательно разглядел её лицо с разных сторон.
Девочка не шевелилась, не оттолкнула старика, только побледнела под загаром.
Ничего нельзя было понять. Стоящий неподалеку мальчик-дворянин, бесстрашный ранее, шагнул вперёд, чтобы, наконец, выяснить у купцов, что происходит, но молчаливый Гийом Поркус предупреждающе поднял ладонь, и мальчик остался в толпе. Что-то явно пошло не так. Неверные и не думали становиться перед святым воинством на колени, наоборот, вели себя нагло, уверенно, как хозяева, подавляя этой уверенностью каждого на корабле.
Затем старик остановился ещё возле одной девочки, лет семи, не больше. Рассматривал её очень долго, так же приподняв пальцами за подбородок. Было видно, как девочка, повинуясь ему, тянется вверх, привставая на цыпочки, машинально прижав руки к груди. Старик был доволен. Закончив осмотр, он что-то негромко сказал своим спутникам.
Тучный Гуго Феррус тут же взял ошеломлённую девочку за руку.
— Ты пойдешь с нами. Не бойся. Чего ты дрожишь, — ласково сказал он, сияя ярко-синими глазами. — Мы с тобой поплывём на соседние корабли, посмотрим, что там, а затем отправимся на берег. А все твои товарищи побудут здесь.
Лицо у девочки было серого цвета. Не дав ей осознать происходящее, улыбающийся Гуго Феррус повел ее за руку за остальными взрослыми. Старик пошёл дальше, постепенно приближаясь к Марии и Патрику.
Есть такое предчувствие. Внешне весь мир остаётся на своём месте, а ты как будто оказываешься у обрыва. И солнце светит точно так же, как и минуту назад, и небо такое же, но ты знаешь, что сейчас произойдёт что-то страшное. Старик только подходил, а Мария уже сжалась и зажмурила глаза.
Возле нее старик не остановился, мазнул чёрным, как ночь, взглядом и сделал шаг дальше. А вот возле Патрика встал. Вытянул вперед морщинистую руку и пальцами приподнял верхнюю губу мальчишки, бесцеремонно разглядывая его зубы. Патрик, не мигая, сглатывая слюну, с открытым ртом смотрел на лицо старика.
Мария молчала. Все молчали. Еще вчера, готовые перевернуть весь мир своей уверенностью, оглушенные непониманием происходящего дети стояли, как ягнята, боясь пошевелиться, чтобы не заострить на себе внимание страшного старика в чёрном.
А затем произошло что-то еще более дикое.
У Патрика на шее висел деревянный крестик. Заметив его, старик дёрнул за веревочку, показывая, чтобы мальчишка его снял. Патрик машинально прикрыл крестик рукой.
— Харам! Харам! — несколько раз, отрывисто и непонятно прикрикнул старик и ударил Патрика ладонью по щеке. Потом потянул за веревочку ещё сильнее. Старик мог сорвать крестик одним рывком, но он желал, чтобы Патрик это сделал сам. Снова раздался звук пощечины. Семилетний мальчишка, скорее всего, даже не понимал, что от него хотят, он по-прежнему прижимал крестик к груди, шепча: «Не надо, не надо», не отрывая глаз от склоненного над ним старика.
Чувствуя, как на неё волной накатывается дурнота и слабость, совершенно не зная, что ей надо делать, оглушенная происходящим, Мария оставалась стоять на месте. Видя, что мальчишка ничего не понимает, старик сделал знак одному из охранников.
Свистнула, рассекая воздух, кожаная плеть. Лицо обожгла дикая боль. Патрик взвизгнул и из его глаз сами по себе брызнули слезы. На лбу, брови и щеке мгновенно проступила ярко-бордовая полоса. И как только мальчишка взвизгнул, закрывая лицо ладонями, на палубе произошло движение.
— Что вы делаете?!! Что это? — распихивая столпившихся детей, к старику бросился пожилой монах из Вандома, первым пришедший в себя после всеобщего оцепенения.
Дальнейшее длилось всего несколько секунд.
Второй неверный, спокойный и уверенный, сделал шаг навстречу монаху, преграждая ему путь.
— Ах ты, — выдохнул монах, бросаясь уже к нему. Одним движением охранник вытащил из ножен кинжал и почти без замаха ударил им монаха в живот. Со стороны вроде даже как-то не сильно. Монах остался стоять на ногах. Неверный всё так же спокойно вытер лезвие о его плечо, спрятал кинжал в ножны и, не обращая на монаха больше никакого внимания, вновь вернулся на своё место, встав чуть позади старика в чёрном. Рот у монаха остался полуоткрыт. Наверное, он даже не понял, что произошло. На лбу проступили мелкие капельки пота. На рясе остался порез с быстро темнеющим пятном. В следующий момент он непроизвольно прижал руки к ране, они стали красными от крови, а затем, согнувшись пополам, подгибая колени, повалился на палубу.
Гуго Феррус продолжал улыбаться, сияя синими, как небо, глазами, сжимая в ладони руку малолетней девочки.
Наверное, только сейчас, да и то не до конца, многие из детей поняли, куда завёл их созданный Стефаном сказочный мир иллюзий. Только сейчас, словно отрезвев, дети начали осознавать, как они бесконечно далеко от дома, что над ними чужое небо, а впереди — совершенно чужая земля, чужой мир, которому нет дела до их игр, который живет по страшным и непонятным им законам взрослых.
Происходящее не укладывалось в сознании. Мария видела, как в нескольких шагах от неё убивали человека, но это воспринялось как какая-то отстранённая картинка на заднем плане, её внимание было приковано к седому арабу в чёрной чалме и брату. Ещё осталось в памяти лицо находящегося рядом Басена: мальчишка стоял, открыв рот, его лоб был собран в складки, брови приподняты, глаза широко раскрыты, словно он напряжённо и мучительно старался понять, что же здесь происходит.
— Харрис! — гортанно, непонятно, требовательно повторил старик, протягивая к Патрику раскрытую ладонь.
После удара плетью брат не сопротивлялся. Торопясь, словно крестик жёг его огнём, смотря расширенными глазами только на старика, всем своим существом показывая, что он всё понял и что не надо его больше бить, мальчишка сорвал со своей шеи просмоленную верёвочку с вырезанным из дерева крестиком и быстро протянул его арабу. Было видно, как он дрожит всем телом.
Крестик полетел за борт. Какое-то время старик продолжал рассматривать Патрика. Затем удовлетворенно кивнул головой.
— Ты тоже пойдёшь с нами, мальчик, — пояснил Гуго Феррус. Молчаливый Гийом Поркус тут же взял Патрика за локоть. На этом посещение корабля закончилось. Закутанный в чёрное араб и остальные взрослые вместе с двумя детьми направились обратно к трапу. На свободном пяточке палубы, в луже крови, подогнув колени, оставался лежать монах в задравшейся рясе, с прижатыми к животу руками. Всё было как во сне. Мария продолжала стоять на месте.
Позже девочка не могла найти ответа, почему она осталась стоять как завороженная, когда чужие люди уводили её брата. Если бы ей дали всего минутку, чтобы прийти в себя, она бы бросилась к мужчинам, пытаясь вырвать брата из их рук, или умоляла бы страшного старика взять и её, чтобы разделить вместе с братом то будущее, которое он для него уготовил. Кричала бы, плакала, в ногах бы валялась.
Но сознание опаздывало, не успевая за реальностью. Брата вели к трапу, а она стояла и смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри, заполняя всё вокруг, вырастает какая-то звенящая пустота.
Возле трапа Патрик обернулся. И лишь в этот момент оцепенение исчезло, вспышкой пришло понимание, что это происходит наяву. Расталкивая детей, побежала к нему, упала, разбив коленку, наверное, что-то кричала, а когда добежала до трапа, брата уже усаживали в шлюпку.
И никто не мог ей помочь, все дети были такие же, как она, — растерянные, бледные, раздавленные непониманием происходящего.
В их мечтах встреча с Землей обетованной выстроилась так тщательно, что уже воспринималась как реальность. Но настоящая реальность вдребезги разбила все иллюзии, и надо было время, чтобы осознать, что с ними произошло на самом деле.
На палубе матросы уже тащили волоком к борту тело пожилого монаха. Может, он был ещё жив, его глаза оставались полуоткрыты. За ним полосой тянулся кровавый след, который потом разнесётся босыми ногами по всей палубе. Кого-то из детей тошнило. Пекло солнце. Плескалась волна. Шлюпка на веслах отходила от корабля.
Мария смотрела на отплывающую шлюпку и не знала, зачем ей теперь жить.
— Освобождение гробницы немного откладывается, — ухмыляясь, желая, чтобы его слышало как можно больше детей, громко произнёс рыжебородый, стоя неподалеку, наблюдая за шлюпкой в блестящей от солнца ряби. — Как бы вам сказать. Мы не совсем в Палестине. Это Африка. Алжир. Вас сегодня продали в рабство главному перекупщику Аль-Джазаиры. Двадцать девочек и мальчиков он выберет себе для утех. Остальные пойдут с молотка на невольничьих рынках по всему побережью. Пять тысяч детей со светлой кожей — это целое состояние. А все, кто находится на этом корабле, поплывут в Египет. Сам султан Египта захотел купить себе семьсот детей. Остальных, которых не выберут его евнухи, продадим в Каире. Взрослых мы тоже продадим. Сарацинам будет интересно позабавиться со священниками-христианами. Так что мы теперь богаты. Сейчас мы вас разделим: девочек отдельно, мальчиков отдельно.
Добро пожаловать в арабскую сказку, освободители Земли обетованной.