Из летописей слов не выкинешь, прошлого не изменить, оно закрыто и запечатано: что произошло, то и останется в веках.
Девочек поместили в трюме. Мальчишек оставили на палубе. Трюмы на нефах небольшие, но девочек на корабле было немного, человек сорок, поэтому все уместились в подпалубном помещении, закрытом сверху деревянным решётчатым люком. Во время шторма крышку трюма накрывали парусиной.
Свет шёл через решётку лучами, освещая кусочек пространства. Дальше тьма, какие-то мешки, бочки, канаты, запах мокрого дерева и гнили. В темноте возились потревоженные крысы.
Если где-то и можно было часами слушать тишину, так это здесь, в трюме. Молчали все. Действительность оказалась такой, что лучше было спрятаться от нее внутри себя, мысленно закрыв глаза и заткнув руками уши.
Интуитивно все девочки старались придвинуться поближе друг к дружке, неподалёку от решетки люка, поднимая вверх бледные лица. Мария сидела в темноте отдельно от остальных. Как только их завели в трюм, она прошла в самый дальний угол, не желая, чтобы её кто-нибудь видел.
Постепенно глаза привыкли к мраку, во тьме уже можно было разглядеть деревянную обшивку борта, какие-то уходящие наверх балки, штабеля мешков. Бесконечно долго девочка сидела в одиночестве и темноте, неподвижно глядя в одну точку. Вернее, сидела её тень, опустошённая оболочка, которую вывернули и забрали себе всё, что было внутри. Мыслей не было, чувств тоже, ничего не было, кроме пустоты.
В голове навязчиво крутилось всплывшее откуда-то полузабытое воспоминание: вот она совсем маленькая, и мама сделала ей своими руками тряпичную куклу, она пошла с этой куклой на улицу, где-то потеряла её, и мама кричит на неё, зарёванную: «Ты только и умеешь, что терять». «Растеряла ты, растеряла всё, что имела», — проплывали в пустоте навязчивые слова.
Через какое-то время в трюм спустился рыжебородый. Очевидно, ему доставляло удовольствие поговорить с перепуганными девочками.
— Скоро снимаемся с якоря, — звучал в подпалубном помещении его ироничный голос. — Да, вам не позавидуешь. Подло обошлась с вами судьба. И самое главное, что искать вас никто не будет. Никто так и не узнает, что вы на другом конце света. Через месяц мы вернёмся в Марсель и расскажем всем, что доставили вас прямо в Палестину, что в Яффу из-за встречного ветра зайти не могли, поэтому высадили вас шлюпками на побережье где-нибудь южнее. Это мы очень трогательно расскажем. Как вы становились на колени и целовали Святую землю, как строились в отряды, поднимали хоругви и с пением псалмов уходили по пустыне в сторону Иерусалима. Набожные дамы будут рыдать, представляя себе эту картину. В церквях молебны отслужат. А потом мы, вместе с остальными горожанами, будем ждать известий о ваших подвигах. Годами ждать. А затем всё забудется. И только некоторые из ваших матерей, те, кто так и остался в Марселе, будут приходить к берегу моря и вглядываться вдаль, не видно ли на горизонте корабля с их сыночком или доченькой. Да, не пожалела вас жизнь!
В темноте можно было представить, как рыжебородый улыбается. Остальные члены команды детей почти не замечали, относились к ним как к бездушному дорогому грузу. А вот рыжебородому явно нравилось поиздеваться над ними. Слушая его, можно было понять, что он хотел бы поиздеваться над девочками действием, но дети уже принадлежали арабам, за них были заплачены деньги, и ему ничего не оставалось, как только мучить их словами.
Десятки бледных лиц смотрели на него из полумрака. Словно ему некуда было спешить, рыжебородый уселся рядом с одной из девочек, положив правую руку ей на плечо. Пальцы играли с волосами. После каждого прикосновения девочка вздрагивала, как от удара. Голос ухал, расходился по всему трюму.
— Старик-перекупщик взял себе самых маленьких, — продолжал с ухмылочкой взрослый. — Ему для утех все равно, что мальчики, что девочки. Обязательно кто-нибудь из них руки на себя наложит. И самое главное — пожаловаться некому! Вот оно как вышло: хотели, чтобы неверные перед вами на колени встали, а сейчас самим на коленях постоять придётся. На коленях и локтях, — как подставка для ноги хозяина. Страшная вас ждёт судьба. Если в мусульманство не перейдёте, — кожу живьем сдирать будут. Впрочем, вас во дворец султана Египта везут, может, какая из вас, посмышлёней, сумеет халифу понравиться и стать его наложницей, так всё равно, её прямо там, в гареме, подушками и задушат, из ревности. Жалко вас, аж сердце кровью обливается. Одно утешение: я теперь богат… Ладно, отдыхайте, спите, ешьте, чтобы к приходу в Каир все были гладкие, розовенькие, как только от мамки. Шкипер приказал, как выйдем в море, выводить вас из трюма на часок, чтобы вонь вашу выветривать.
Было слышно, как рыжебородый выбрался из трюма. Решётчатый люк снова задвинулся.
«Только и умеешь, что терять», — повторил в голове Марии мамин голос. И в этот раз бездумно повторяемые слова достигли сознания. Брызнули из глаз слёзы. Растеряла она все: и маму, и брата, и дом, и надежды…
В один миг звенящая пустота исчезла. Разом навалилась реальность. В ожившей памяти мелькнуло лицо Патрика, оборачивающегося у трапа, с бардовой полосой на щеке, чёрные пустые глаза старика-араба, полустёртый образ матери, который теперь так навсегда и останется образом.
В один момент вернулось все: и дикая обида на судьбу, и подлость людей, и предавшие её небеса, и понимание того, что ждёт её и брата впереди, и осознание своего полного бессилия перед будущим. Накрыла вся невыносимая мерзость окружающего мира.
Огромная раскормленная крыса, пробегая где-то сверху, по идущему вдоль борта брусу, вдруг пискнула, оступилась и шлёпнулась прямо на сжатые колени девочки, а затем пробежала по голой ноге и скрылась в темноте.
И Мария сразу вскочила на ноги. Всю свою двенадцатилетнюю жизнь она придумывала для себя надежды, а теперь больше не хотела. Не в силах больше здесь оставаться ни минуты, в безумной спешке, чтобы не растратить желание, Мария-Луиза вытащила из бухты один конец веревки, влезла босыми ногами на какую-то бочку, и торопливо, словно за ней кто-то гонится, привязала его к балке. Как сделать петлю, она не знала, поэтому просто обмотала шею верёвкой внахлёст, в несколько кругов.
Никаких колебаний не было. Наоборот, было дикое желание как можно быстрее всё закончить. Привставая на цыпочки, задыхаясь от усилий и тошноты, отодвинула узел на балке как можно дальше.
И так же торопливо шагнула вниз.
Верёвка дёрнулась, в глазах ослепительно вспыхнули и полетели во все стороны искры.
Но так просто от судьбы ей было не убежать.
Какая-то девочка прошла в тот конец трюма, желая побыть наедине, и через секунду все, даже мальчишки на палубе, услышали её дикий визг. Чтобы сломать шейные позвонки, веса не хватило. Петля работала на удушение. Когда остальные девочки прибежали на визг, то увидели, как Мария дёргается, хрипит и раскачивается под балкой.
Несмотря на страх, действовали правильно. Кто-то влез на бочку, распутал узел, другие держали Марию за ноги. Освободили шею. Осторожно, толкаясь и мешая друг другу, понесли ее под крышку трюма, под просеянный свет. Мария дышала, хрипло, с трудом, но дышала. На шее багровели рубцы от верёвки, лицо исказилось и опухло, словно под кожу накачали воздух. Глаза были кроваво-красного цвета от лопнувших сосудов.
— Дыши, дыши, — говорили ей столпившиеся вокруг девочки.
Потом протирали мокрой тряпкой её лицо, благо, воды в трюме было вдоволь. Лишь спустя несколько часов Мария окончательно осознала, что осталась жива. А когда поняла это, из уголков её глаз покатились слёзы. Если бы у нее остались силы, она билась бы в истерике: ей оставалось потерпеть всего пару секунд, пару мгновений и она бы навсегда покинула этот подлый мир, а теперь убивать себя во второй раз она уже не сможет.
Но она не могла пошевелиться, лежала, прикрыв веки, и плакала. А ночью хрипела и пыталась кричать, тянулась руками к горлу, словно пыталась ослабить или, наоборот, затянуть захлестывающую шею петлю.
На следующий день шкипер остановил на палубе рыжебородого.
— У тебя в трюме вчера одна девочка повесилась, — произнёс он, с явным раздражением поглядывая на довольного собой мужчину с бритой головой и рыжей бородкой. — Да, знаю, она осталась жива. Но ты её видел? Лицо искажено, на шее шрамы от верёвки. Даже говорить не может, лежит там, хрипит. Ты вчера в трюм спускался? Что ты с ней сделал?
— И пальцем не тронул. Клянусь всеми святыми! — гудел рыжебородый.
— Всё равно спрос с тебя, — шкипер говорил с исключительной резкостью. — Кому она теперь такая нужна? Если евнухи из дворца её не возьмут, придётся продавать на общем рынке, а это совсем другая цена. Разницу вычту из твоей доли.
— Почему из моей? — ахнул рыжебородый. Представитель купцов уже ушёл в свою каюту, а он так и остался стоять на палубе, сохраняя на лице недоуменное, обиженное выражение. Он тоже считал, что жизнь к нему несправедлива.
Вечером, на закате, когда корабль, загрузившись припасами со шлюпок, снялся с якорей и вышел из Алжирской бухты в открытое море, крышку трюма открыли и девочек вывели на палубу проветриться. Опухшую, с красными глазами Марию выводили под руки. Она ещё не могла ходить, передвигала ноги, словно чужие. Девочки посадили её спиной к борту.
На палубе к ней сразу подошёл Басен и присел рядом. Они сидели и молчали. Говорить Мария пока не могла, что-то повредилось в трахее, вместо звуков из горла выходил хрип. Да и не о чем было им говорить, всё и так было понятно без слов.
Над морем догорал закат. Далёкие белые кучевые облака на горизонте окрашивались в розовые тона. Поскрипывали снасти. За кормой тянулся водный след, таяла и навсегда уходила в прошлое окружённая горами бухта Алжира. Там навсегда оставался брат Патрик и ещё несколько тысяч детей, попытавшихся превратить реальный мир в детскую сказку.
Мария отрешённо смотрела на розовые облака.
Если бы не визг какой-то девчонки, её бы еще вчера вынесли из трюма, замотали в серую холстину, связали ноги верёвкой, и она бы превратилась в тряпичную куклу без лица. А затем сбросили бы со всплеском за борт.
Вместе с человеком умирает и вся его Вселенная. Свернулись бы небеса, исчезли бы море и облака, и в космической пустоте, вырастая, приближался бы к ней всадник из апокалипсиса на бледном коне, имя которому «смерть», чтобы посадить её позади себя. Но всадник проскакал мимо.
Мысли текли строгие, спокойные, очищенные от эмоций, словно чужие. Как жить дальше, она не знала.
Недалеко от неё, возле мачты, среди поникших мальчишек на палубе сидел добрый деревенский священник падре Паскале. За два прошедших дня он сильно изменился: тощая загорелая шея втянулась в плечи, лицо осунулось, сбившиеся седые волосы стали какими-то жёлтыми, как пакля. Обычно добрые, в лучиках морщин глаза, сейчас выглядели совершенно беспомощными. К любому исходу похода он был готов, но только не к такому.
Ему вспоминался выход их Вандома. Счастливые детские лица, пыль, поднятые хоругви, толпы зевак и настоятель храма Вандома, благословляющий поток стеклянной колбой со Слезой Христовой. Исходной точкой похода Стефан мог выбрать любой городок, и в каждом из этих городков была своя святыня, но он почему-то выбрал именно Вандом, где хранилась Слеза Христова, и его войско на прощание перекрещивалось именно слезой, словно уходившие дети заранее были оплаканы Господом.
Взрослый человек с большим духовным опытом, падре Паскале пошёл с детьми, предвидя крах их великой веры, желая быть с ними в тот момент, когда небеса вдруг станут пустыми, но когда всё это случилось, оказалось, что он ничем не может им помочь.
Кто-то из этих детей умрёт мучеником. И ему самому вскоре придётся примерить терновый венец. Не думал он, что доведётся смотреть на этот мир сквозь призму Слезы Христовой.
Ближе к осени в Марсельскую гавань вернулись пять кораблей купцов Гуго Ферруса и Гийома Поркуса. Несмотря на потерю двух судов, купцы вернулись домой с огромной прибылью. И первое, что они сделали, принесли щедрые пожертвования в соборный храм Марселя, чтобы церковь могла позаботиться о нищих, сиротах, и убогих, чтобы иконы украсились золотыми окладами, а у алтаря никогда не гасли свечи.
— Это была самая трогательная картина, какую я видел в жизни, — как и предсказывал рыжебородый, рассказывал, сияя прозрачными ярко-синими глазами, Гуго Феррус пожилой баронессе сразу после вечерней службы на ступенях храма. — Прямо слёзы наворачивались, глядя, как они уходят к гробнице Господней. Теперь будем ждать вестей об их подвигах.
— Вы сделали великое богоугодное дело, — кивала головой растроганная баронесса. — Помогли чистым, невинным крошкам исполнить их мечту. Господь покроет все ваши убытки сторицей. Как бы я хотела вновь стать ребёнком и оказаться среди них.
Баронесса была согласна с Гуго Феррусом, что теперь им осталось только ждать вестей. Но никаких вестей с далекой Палестины так и не пришло. Ни сразу, ни через полгода, ни через год. Дети исчезли, как брошенный в воду камень.
Как-то ночью Гийом Поркус внезапно проснулся с ощущением, что на него кто-то смотрит. В зале никого не было, в узкое окно светила луна, в её мертвенном свете из темноты вырисовывались очертания мебели и собранный в складки балдахин огромной кровати. Поворочавшись под тяжелым одеялом из волчьих шкур, Гийом Поркус вновь попытался заснуть, но не смог. Неприятное чувство не отпускало. Рядом в кровати тихо спала жена. Прекрасно зная, что кроме неё и спящих в своей каморке слуг, в доме больше никого нет, купец всё-таки зажёг свечу и прошёлся по всему верхнему этажу, а затем вышел на маленький балкон, выходящий в сад.
В темноте звенели цикады.
Какое-то время Поркус постоял на балконе, вдыхая свежий ночной воздух, пытаясь думать о насущных делах, но непонятное чувство, что он здесь не один, не проходило.
Почему-то в памяти всплыло лицо совершенно незнакомой девочки со страшным багровым шрамом на шее. Казалось, что именно ее глаза сейчас смотрят на него непонятно откуда. Глаза девочки не угрожали, не призывали к раскаянию, они просто пристально рассматривали человека, заигравшегося до какой-то непоправимости в долгом сне под названием жизнь.
Лучшее средство от бессонницы — это вино. Вернувшись в дом, купец в свете свечи налил себе полную чашу, выпил вино мелкими глотками и оправился обратно в постель — ворочаться и крутиться под меховым одеялом. Больше о детях он старался не вспоминать, думал только о золоте, которое они ему принесли. О золоте думать всегда приятно.
К рассвету образ девочки потускнел, а затем и вовсе исчез, перестал тревожить.
Лишь через пятнадцать лет, когда на набережной Марселя появился монах-францисканец, рассказавший, что тогда случилось на самом деле, император Фридрих II приказал схватить обоих купцов. К тому времени они оба являлись почётными гражданами города Марселя.
Им разорвали ноздри, отрезали языки, отрубили кисти рук, а затем повесили на дыбах.
Монах-францисканец подробно рассказал о судьбе семисот детей, попавших во дворец Египетского султана. Он рассказывал о том, как потерявших веру мальчишек превращали в евнухов и мамлюков — бесстрашных и совершенно бездушных воинов, не жалеющих ни стариков, ни детей.
И ещё он рассказывал о других детях, о тех, которые приняли муки и смерть, но так и не отреклись от Господа нашего Иисуса Христа. Он говорил, что эти малолетние мученики всё-таки попали в Царство Божье, к которому так стремились, что они всё-таки дошли до небесного Иерусалима, вот только их путь превращения в ангелов оказался слишком страшным, не таким, каким они себе его представляли.
Рассказывая о них, монах плакал.
Но это всё в будущем.
А пока Гуго Феррус и Гийом Поркус снова и снова рассказывали всем, как дети целовали Святую землю, выходя из шлюпок.