Водный путь в Каир заканчивался пристанью на Ниле. По низким берегам, где проходила граница разливов мутной реки, темнела полоса густой зелени. Шевелились на слабом ветру верхушки пальм. На прибрежной кромке по вязкому илу ходили длинноногие бело-чёрные аисты. Зеленели заливные поля.
За границами разливов растительности становилось всё меньше. В мареве солнца до горизонта простирались кварталы глинобитных домов с тесными внутренними двориками, с редкими пыльными деревьями. Великий город, возникший на самой заре человечества посреди мертвой пустыни. Полуразрушенные стены старинных крепостей, лабиринты кривых улочек, кучи мусора на пустырях, лавочки, многолюдные базары, заброшенные святилища древнего бога Ра и минареты в честь нового бога Аллаха.
За городом находилась долина Гизы, где пирамиды, высеченное из камня гигантское человеческое лицо Сфинкса, с загадочной улыбкой тысячелетиями смотрящее на восток, словно зная, что однажды там вместо солнца покажется нечто совершенно другое, и в этот день мир людей кончится.
Кроме поросшего пальмами берега реки, единственным зелёным пятном над городом виднелась возвышенность Мокаттан. На возвышенности располагалась цитадель и дворец султана аль-Малик аль-Адила. От внешнего мира, от суеты и шума нищих грязных кварталов цитадель защищала высокая каменная стена.
За стенами крепости всегда царила тишина. В тенистой прохладе тропических деревьев прямо на земле стояли золотые клетки с охотничьими соколами, в парках журчали искусственные родники, белели гравийные дорожки, обрамлённые аккуратно остриженным кустарником с ярко-красными суданскими розами.
Среди зелени деревьев пели, пересвистывались, щёлкали птицы.
В центре комплекса находился знаменитый спиралеобразный колодец Иосифа, уходящий почти на сто метров вглубь земли, достигающий дна Нила. На одном из подземных этажей колодца, не останавливаясь, ходил по кругу огромный чёрный бык с налитыми кровью глазами, вертя колесо, подающее воду в каменные бассейны дворца.
Дворец располагался в южной части цитадели. Неподвижные стражники в коричневых тюркских одеждах, не поднимая лица, никогда не смотря в глаза, стояли через каждые десять шагов, почти незаметные в тени деревьев. Смерть ожидала того, кто осмелился бы пройти по парку к дворцу без приглашения.
Там же, в южной части крепости, располагался гарем. Перед тем, как попасть в спальню султана, девушкам около года втирали в кожу ароматические масла. Внутри гарема всё обманчиво, всё мираж. Под масками улыбок таилась ненависть и соперничество. Несчастных молоденьких фавориток, привлёкших внимание султана, без тайного участия евнухов, находили по утрам мёртвыми, отравленными, с синими пятнами вокруг губ.
В западной части комплекса располагались конюшни и казармы мамлюков, мастерские ювелиров, дворцовая тюрьма и склады. Там же, в нише стены, находились огромные ворота, через которые в цитадель приводили рабов.
Семьсот детей вводили в ворота ранним утром, когда солнце только поднималось над Каиром. Над дорогой поднималась пыль.
Взгляды машинально отмечали стоящих у ворот стражников, тень тропических деревьев, уходящие вглубь парка гравийные дорожки, кусты с розами.
Одна из девочек помогала идти Марии, ведя её под руку в самом конце строя. Багровая полоса на горле ещё не сошла, вся шея была покрыта чёрными пятнами синяков. Девочка похудела до предела. Евнухи должны были её отсеять ещё на пристани, но она почему-то попала в общий строй. Самой Марии было всё равно, куда её ведут. Если бы ей предложили воды, она бы с жадностью попила; предложили бы отдохнуть, она тут же села бы на землю, при этом совершенно ничего не чувствуя внутри. Души словно не было. Все, отведённые ей на целую жизнь, эмоции источились, растратились ещё на корабле.
Дети шли длинной колонной, со страхом озираясь по сторонам. Никто из них ничего подобного не видел. Бассейны для омовения, красивые здания, кругом цветы. Наверное, ад такой и есть — видом как рай, всё, как в сказке, а душе хочется выть от безысходности. Чужой мир, непонятные, и от этого особенно страшные чужие люди, поклоняющиеся чужому богу. Когда новых рабов проводили по площади, из толпы собравшихся возле казарм мамлюков выскочил один сарацин — бородатый, бритоголовый мужчина в коричневом халате. Весело скаля белые зубы, он подбежал к строю, и под общий хохот встал перед детьми на колени, картинно протягивая вверх руки, словно просил пощады. Остальные воины, смеясь, что-то выкрикивали на своём непонятном гортанном языке, показывая на детей пальцами. Во дворце все уже знали историю юных крестоносцев.
Может быть, мальчишка Стефан и вправду мог видеть будущее глазами своего ангела, может, действительно был в видениях именно этот момент: неверные перед избранными на коленях, вот только не сказал он, что арабы при этом будут скалиться от смеха. Говорят, сам султан хохотал до слёз, когда услышал, что арабский мир с одними хоругвями идёт покорять армия детей, некоторым из которых по пять-шесть лет.
Быть им шутами.
И подставками для ног хозяина, как и предсказывал рыжебородый.
Всех прибывающих в цитадель рабов первым делом вели в бани. Здесь проходило что-то вроде карантинного осмотра. Люди во все времена очень серьезно относились к профилактике возможного распространения эпидемий. Все болезни должны были оставаться за стеной крепости, и подумать было страшно, что оспа или холера может проникнуть во дворец и дойти до покоев султана или его наследников. Любые сомнительные покраснения на отдельных участках кожи, язвы на губах, лишаи, чесоточная сыпь тут же выявлялись. Человека с изъянами на теле по знаку лекаря уводили через задние двери бани, и больше его никто никогда не видел.
Высокий, костлявый, одетый в чёрную накидку с капюшоном, седобородый лекарь стоял в центре огромного помещения без окон, с одними отдушинами для солнечного света под потолком. В помещении было прохладно, на всю длину зала в ряд стояли большие каменные ёмкости с холодной водой.
Баня для рабов была рассчитана на большое количество людей, детей заводили партиями по пятьдесят человек, всех вместе: и мальчиков и девочек. Стыд оказаться голыми друг перед другом и взрослыми в расчёт не принимался, все они стали вещами, а эмоции вещи никого не интересуют. Это было показано сразу, как только от лекаря поступила команда раздеться.
Рядом с лекарем стояла молодая женщина, одетая на восточный лад, но без паранджи. На ее лице лежал густой слой белил, брови подрисованы чёрной краской. Как позже выяснилось, это была одна из служанок гарема, рабыня из Корсики, немного знающая французский язык.
— Ходить вот сюда, — с трудом вспоминая забытые слова, произнесла женщина, указывая на место в шаге от лекаря, жестом показывая, чтобы дети поскорее раздевались.
Если кто-то в чужом краю неожиданно обращается к вам на родном языке, первое чувство, возникающее у вас к этому человеку — это доверие. Ведь он свой, почти родной, он объяснит, как здесь выжить, расскажет, как надо поступать, чтобы не вызвать гнев у людей с плетьми, поддержит и даст правильный совет, основанный на собственном выстраданном опыте. Молодая женщина для детей — почти мать. Чёрные глаза, родинка на выбеленном лице.
— Быстро, быстро, — торопила женщина.
Видя, что никто не осмеливается снять одежду первым, женщина подошла к одному из мальчишек и крепко схватила его за руку. Мальчику на вид было лет десять. Несчастный испуганный ребёнок с соломенными волосами. Мария сразу узнала его. Это был тот самый подросток, мать которого когда-то стояла на Марсельской дороге. Мелькнуло на миг воспоминание: женщина во вдовьем платье с чахоточным румянцем на щеках держит его за руку и молит о чём-то, а сын отворачивает лицо. Сейчас напротив мальчишки стояла совсем другая женщина, и упрашивать его она не собиралась.
С какой-то деревянной жестокостью женщина с подрисованными бровями ударила подростка тыльной стороной ладони по лицу. Удар был настолько сильным, что звук пощёчины был слышен по всему помещению бани. В следующий момент женщина стащила с него через голову грязную тунику, он оказался голым, с белой кожей, от загара темнело лишь лицо и руки, а затем прижала его руки к бокам, показывая, как надо стоять.
— Смирно. Вот так, — пояснила служанка, бросив быстрый взгляд на пожилого лекаря.
Мальчик застыл, как она показала. Его губы онемели, из носа потекла струйка крови. Руками было не утереться, руки сами собой застыли по швам. Чтобы не капало, он задирал голову вверх. Лекарь брезгливо взял его за подбородок, повертел из стороны в сторону, растянул пальцем губу, обнажая дёсны. В глазах мальчишки стояли слёзы, он непрерывно шмыгал носом. Наверное, он сейчас был готов отдать все на свете, чтобы повернуть время вспять.
Остальные дети раздевались сами, без угроз и напоминаний. К лекарю подвели стриженную под мальчика девочку, за ней ёще кого-то. Лекарь внимательно осматривал кожу, жестом заставлял детей поднимать руки, наклоняться, изучая каждый синячок, каждую родинку. Хотелось выть от позора и страха. У одного из мальчишек на груди обнаружилась мелкая розовая сыпь, по знаку старика его тут же вывели из банного помещения. Никто больше не сопротивлялся осмотру. Раздень человека — и он станет совершенно беззащитен. Голый человек под взглядами одетых готов сквозь землю провалиться.
Марию лекарь осматривал особенно тщательно. Жестом заставлял поворачиваться, наклоняться, убирая с затылка мокрые волосы. Полоса от верёвки подсказала ему, что она недавно вешалась.
— Харам, — сердито говорил лекарь, щупая пальцами её гортань. Он говорил, что человеку нельзя пытаться лишать себя жизни, что в глазах Аллаха это великий грех строптивости, за который надо наказывать плетью. Незнакомые слова на непонятном языке резали слух. А Марии хотелось только одного, чтобы эти чужие, похожие на демонов, люди, не трогали её, оставили один на один с мыслями о брате. Превратиться бы в птицу и биться под потолком, пока не вылетишь в отдушину.
Сопровождающие лекаря евнухи следили, чтобы дети после осмотра не жались возле стен, стыдливо прикрываясь руками, а набирали воду в ковши и мылись. Никто, похоже, не собирался сдирать с них кожу. Их судьба определялась сейчас, при осмотре. Кого-то в качестве воспитанников должна была увести в гарем молодая женщина с выбеленным лицом, кто-то станет евнухом, остальные пойдут на развлечения и как подарки вельможам. Светлокожие дети-христиане были слишком необычным и забавным приобретением, чтобы использовать их на общих работах по обслуге дворца. Кроме того, слугам прямо сейчас требовалось отобрать пятьдесят человек для завтрашнего пира во дворце султана. Отбор осуществлялся произвольно: выбирали самых некрасивых или дерзких, чтобы султану и его гостям было веселее.
— Христианский мир догнивает, — сказал султан, когда ему доложили, что дети прибыли в цитадель. — Мужчины не хотят воевать за свои святыни, сидят по домам, прислали вместо себя своих детей. Их родителям, их священникам надо плюнуть в глаза. Жаль детей, конечно, но что они хотят? Их Бог — сам жертва на кресте! Куда Он может их привести? Только к распятию. Надо отрекаться от такого Бога. Приведите завтра ко мне на пир некоторых из них.
Не только слова, мысли султана угадывались и исполнялись беспрекословно. Сопровождавших детей монахов и священников сразу от ворот отправили в тюрьму цитадели. С ними разговаривать было не о чем. Примут ислам — пусть живут, оставаясь в рабстве. Нет, значит, нет, тогда их кровь на их руках. Именно шедших с детьми взрослых султан считал тайными вдохновителями похода. На том стоял и будет стоять мир, что не взрослые следуют за детьми, а дети за взрослыми. Взрослым и пить полную чашу. Завтра они тоже должны были предстать на пиру. К султану приехали шейхи кочевых бедуинских племён, пусть мужи пустыни сами посмотрят на безумных христиан. Туда же, в тюремный подвал цитадели, на время было решено отвести и отобранных на пир детей. Чтобы все приготовленные для развлечения находились вместе. Остальные шестьсот пятьдесят человек после бани и осмотра направлялись в здания для рабов, где отныне каждого ждала своя жизненная дорога.
Несчастливая звезда Марии продолжала стоять высоко в небе.
В бане, прежде чем дать детям одеться, один из взрослых поднял чью-то валяющуюся на полу тунику с нашитым на ней крестом. Брезгливо скривив лицо, словно он прикасается к чему-то мерзкому, оторвал цветные лоскуты и жестом приказал, чтобы все сделали то же самое со своей одеждой. Мальчишки и девчонки принялись торопливо отрывать кресты.
Из всех детей Марию меньше всего можно было считать идейной участницей похода. Все играли в освободителей гробницы, а она шла за братом. Казалось, ей бы первой сорвать этот ничего не значащий для неё символ, два чёрных лоскута, которые она пришила, чтобы быть вместе с детьми, знак безумной идеи, тряпку, крест на сумасшедшей детской мечте.
Но именно она почему-то этого не сделала. Подняла с пола свою рубаху и так и осталась неподвижно стоять, держа её в руках.
Всё происходило как будто не с ней, помимо её воли. Скорее всего, это был просто минутный слепой протест против навалившейся на неё безысходности. Спроси её саму, она бы не ответила, почему так поступила, просто осталась стоять, прижимая рубаху к груди. Ничего осознанного в её действии не было. Возможно, через минуту она бы опомнилась, принялась бы, как и остальные дети, торопливо рвать крепко пришитые нитки. Но опомниться ей не дали. Глаза надсмотрщика выдели её среди остальных.
На этот раз рабыню не стали показательно наказывать за неповиновение. Жестом приказали надеть рубаху. Затем один из мужчин схватил её за локоть и поволок на улицу. Почти бегом её повели по дорожке вглубь парка. Отстраненной картинкой успела отметить двух детей-мусульман, мальчиков лет девяти, стоящих на одном из изгибов дорожки в одинаковых тёмных халатиках и белых чалмах. Арабские мальчишки, возможно, дети какого-то вельможи, проживающие на территории цитадели. Их чёрные глаза с испугом впились в оборванную европейскую девчонку, которую куда-то тащили за руку.
Затем перед глазами возникло какое-то длинное здание. Двое стражников у входа. Вместо двери железная решётка. Один из стражников что-то спросил у евнуха и открыл замок. За решёткой виднелись ступени, ведущие вниз, во тьму.
— Духри! Эмши, эмши (Иди со мной. Пошла, пошла), — прикрикнул на неё стражник, отворил решётку и потащил девочку по ступеням вниз.
Девочке бы хоть немного прийти в себя, сделать паузу в стремительно развивающихся событиях, получить возможность вздохнуть, придумать для себя новую, пусть даже несбыточную надежду, которая даст силы жить дальше. Внушить себе, что она сможет убежать отсюда, как-то добраться до Алжира, найти там старика в чёрной чалме, а у него — брата, и вдвоём, пусть даже через много лет, вернуться домой.
Главное — это иметь мечту. Без неё пустота. Люди живут мечтами и ещё верой в чудо. Не страшны расстояния, не страшны препятствия, пока живы те, кого мы любим. Всё можно изменить, всё можно исправить. Но прийти в себя возможности не было.
Никто не знает, почему с детьми случилось то, что случилось. Позднее некоторые богословы говорили, что несчастные дети были принесены в искупительную жертву за грехи всей католической церкви.
Что церковь окончательно извратила свой путь, полюбив зверя, золотого тельца, предсказанного в Апокалипсисе, что лицемерие и корысть, как ржавчина, разъели все механизмы церкви, что всё продаётся по прейскуранту: от крещения младенцев до отпевания и прощения грехов. Что в храмы на место священников влезли с сапогами торгаши, надели их одежды и смотрят на людей с амвона купеческими взглядами. Нет уже света — лишь блеск жадных глаз, горят костры с ведьмами, но мрак кругом.
Обличители-богословы говорили, что всё произошло точно по Писанию: размноженные на тысячи младенцы в своей невинности взяли на себя все грехи мира, тем самым отсрочив конец света, чтобы люди одумались. Детская кровь и слёзы на время смыли грехи церковных пастырей, гордо смотрящих в небо, сидящих на золоте, кушающих из золотых блюд; пастырей, о которых сказано в Апокалипсисе: «Ты говоришь: “я богат, разбогател, и ни в чём не имею нужды”, — а не знаешь, что ты несчастен и жалок, и нищ, и слеп, и наг».
Не понять земным умом тайн вечности. Стоим мы перед ней с повязкой на глазах. И кто знает, может, и прав был престарелый монах с горного сардинского монастыря, сказавший, что всё изначально было только для того, чтобы ангелов на небе стало больше?
— Эмши, эмши, — подталкивал Марию в спину стражник.
Крутые ступени уходили в темноту. Пахнуло застоявшимся воздухом подземелья. Ступени были узкими, приходилось идти, машинально хватаясь рукой за тёсаный камень сводов.
Стражник держал в руке зажжённый факел. Огонь освещал ступени каменной кладки, а дальше рассеивался, смешивался с темнотой. Мутил устоявшийся запах гнили, немытых тел, дыма и ещё чего-то кислого, тяжелого, ассоциирующегося в любой тюрьме мира с запахом страха.
Пол в самом подземелье был земляной, мокрый. Низкие своды давили. В темноте угадывался проход, по сторонам которого за железными решётками в ряд располагались камеры.
Пока стражник вел Марию по проходу, повсюду в темноте раздавались шорохи. Возле одной из решёток тюремщик остановился, жестом приказал девочке ждать, отцепил от пояса связку длинных ключей и завозился с замком.
У Марии было чувство, что её заживо хоронят. Поселившаяся в душе пустота сменилась животным страхом. Пока стражник открывал решётку, девочка инстинктивно обернулась на какое-то движение рядом. Обернулась и вздрогнула. В мерцающем пятне света факела через проход из-за прутьев на неё смотрело белое женское лицо. Блестели искорки в огромных неподвижных чёрных глазах. Марии показалось, что женщина смотрит на неё с ненавистью. Ее лицо походило на обтянутый кожей череп с длинными распущенными волосами. В отсветах были видны её руки, сжавшие прутья решётки, с отросшими, кривыми, как когти, жёлтыми ногтями.
— Эмши (Пошла), — обернувшись на шорох, рявкнул стражник, и ударил связкой ключей по решётке. Похоже, он использовал здесь только это слово. Худая, как скелет, женщина, одетая в истлевшие лохмотья, отпрянула и мгновенно скрылась в темноте камеры, забившись там в угол.
Когда-то она родила султану ребёнка. Но, чтобы выжить в гареме, этого оказалось мало. В уши султана полился яд, младенца забрали, а ее бросили сюда. Там, во дворце, об узнице даже не вспоминали. Султан давно забыл о ней, младенец вырос, ничего не зная о матери. Но когда в тюремной тишине начиналось движение, когда звучали шаги на лестнице и приближался свет факела, женщина в безумной надежде ждала, что это идут именно за ней, что сейчас её дверь откроется и она услышит слова помилования. Когда же мимо её камеры проходили, она испытывала такое разочарование, словно это действительно приходили за ней, но в последний момент почему-то меняли решение.
Женщину бы давно удавили, но ее соперница желала, чтобы она оставалась жить, заживо сгнивая в подвале. И каждый день, гуляя в парке вместе со своими детьми, соперница специально проводила их по дорожке над каменными сводами подземелья, словно женщина под землей могла услышать её голос и весёлый смех.
— Духри, — открыв решётку, буркнул стражник и толкнул девочку за порог. Залязгал, закрываясь, замок. Горящий факел стал удаляться, освещая каменные арки, а за ним сразу следовала тьма. Отзвучали последние шаги на лестнице. Где-то в черноте за проходом шевелилась в своей камере сумасшедшая. Затем кто-то громко закашлялся, и наступила тишина.
— И тебя к нам? Бедная, — шёпотом произнёс голос из угла. Глаза привыкали к мраку, постепенно Мария различила в камере силуэты двух сидящих на полу человек. Она узнала голос, он принадлежал падре Паскале, деревенскому священнику, который шёл вместе с их парижским отрядом. Второй человек промолчал. В темноте не разглядеть, но, без сомнения, он тоже был взрослым.
— Иди сюда, девочка, — позвал Марию падре Паскале. — Я помню тебя, увидел, пока факел освещал. Ты была в парижском отряде. Как тебя зовут? Садись здесь, рядом с нами. Значит, и тебе придется испить эту чашу. Ты помолись, помолись.
— Кому молиться? — неожиданно зло бросил второй взрослый. Его лица было не разглядеть.
Падре Паскале не ответил. Помог Марии присесть, затем сел рядом.
Через какое-то время стражники принесли узникам хлеб. Всем бросали с ленивым равнодушием, а над сумасшедшей в камере напротив решили поиздеваться. В свете факела было видно, как один стражник, дразня, просовывал ей кусок хлеба через решётку, женщина пыталась схватить хлеб, но он тут же одёргивал руку, размахивался и делал вид, что бросает кусок в самый дальний угол камеры. Женщина бежала туда. Так продолжалось довольно долго, причём было заметно, что самим тюремщикам не очень смешно, они словно выполняли какой-то ежедневный ритуал, может, просто от скуки, а, может, соперница наверху им немного доплачивала, чтобы эту женщину превращали в животное. Ей было приятно, что месть не заканчивается.
— Я слышал о вере этих людей, — тихо произнёс падре Паскале, в отсветах факела наблюдая, как стражники через проход дразнят сумасшедшую. — Она простая, их вера. В ней почти нет противоречий с человеческим естеством. Не надо пытаться любить всех. Друга обними, а врага — убей. Говорят, их Мухаммед своей рукой убивал евреев, которые пошли против него. А нам Господь заповедовал любить врагов своих. Такая вот разница.
— Предал нас Господь. Нет ничего. Неужели ты этого не понимаешь, священник? — перебил его второй взрослый. Пока факел горел рядом, Мария успела его рассмотреть. Это был монах лет сорока, в грязной коричневой рясе, лысый, с отросшей щетиной на впалых щеках. Мария видела его на корабле, помнила, что он не особо общался с детьми. Сейчас он сидел в углу, опустив голову, полы его рясы лежали на влажной земле.
Ещё успела рассмотреть камеру, место, которое на время определила ей судьба. Низкие сводчатые потолки, в углах — тьма. Неизвестно почему, но здесь девочке было спокойней. Она находилась среди своих. Страшно, когда ты одна, один на один с бедой, а когда беда общая, её груз распределяется на всех. Теперь у неё было одно будущее с этими взрослыми, оставалось только его ждать.
— Вот я иду вперед — и нет Бога, — когда тюремщики ушли, чуть слышно процитировал падре Паскале слова мученика Иова. — Иду назад — и не нахожу Его. Делает ли Он что на левой стороне, я не вижу; скрывается ли на правой, не усматриваю. Но Он знает путь мой. Пусть испытает меня — выйду как золото!
— Замолчи, — шевельнувшись, резко оборвал его монах.
В этот день безумная женщина ещё много раз подбегала к решётке. Двери лязгали почти непрерывно. Звучали шаги по проходу: грузные, уверенные и босые, шлепающие. Гуляли красные отсветы, пламя факелов отбрасывало на своды подземелья гигантские двигающиеся тени. Стражники приводили в подвал всё новых детей. Звенели ключи, отпирая замки решёток разных камер. Пятьдесят человек были отобраны для завтрашнего представления на пиру султана. В камеру, где сидела Мария, привели ещё шестерых, пять мальчиков и одну девочку, ту самую русоволосую девчонку тринадцати лет, которая первой подошла за благословением к падре Паскале на корабле в Алжирской бухте. Падре Паскале всех встречал и рассаживал, суетился, пытался сказать что-то ободряющее, но его голос звучал жалко.
Последним к ним привели мальчика-дворянина. Щека мальчишки распухла, губы были рассечены ударом плети. Бархатный кафтан порван. Посмотрел на кого-то слишком дерзко. Оказавшись в камере, он, ни с кем не разговаривая, прошёл на свободное место и сел там, прижавшись спиной к каменной кладке, прикрыв глаза.
— Ну что, избранники? — после того, как двери наверху закрылись и в подземелье вновь наступила тишина, тяжело произнёс в темноте второй взрослый. — Господи, какой же я глупец. Поверил в детскую сказку. Гробница, звездный свет. Зарево над миром. Вот и дошли. Всем на посмешище. Завтра кожу сдерут. Вот оно — Царство Божие!
— В беде веры не найти, — негромко ответил падре Паскале, обращаясь только к детям. Во мраке не было видно, но Марии показалось, что он морщится. — Истончается, уходит вера. Даже Сын Божий на кресте кричал: «Боже, Боже, почему ты меня оставил?» Такой груз и взрослым не по силам. Глубока чаша разочарования. Любовь — это дар, не каждый её имеет, но силы на верность есть в каждом человеке. Надо только молиться, чтобы испытание не превысило предела.
Шёл, плыл на корабле вместе с детьми деревенский священник в ожидании самого тяжёлого для них момента, а когда такой момент настал, все нужные слова куда-то пропали.
Он хотел сказать, что вера — это лучшее, что есть в человеке, что её надо беречь, словно огонёк в ладонях, словно величайшее, главное сокровище, которое не вместится во все лавки мира.
Он хотел сказать, что в душе человека есть мост, идущий и в ад и рай, что внутри его и пропасть во тьму, и лестница в небо, и что человеку надо радоваться, когда его выбор становится очевиден, не спрятан за обманными ловушками.
Ангел тьмы сам по себе создавать ничего не может, он не творец, он может только искажать — исказил душу человека, созданную по образу и подобию Божьему, извратил, развернул её пути к себе. Тесно душе во лжи мира, рвётся она на небо, где её дом, плачет по Отцу, а её усыпляют, заставляют поверить во временное.
Священник хотел сказать, что вера — это единственный путеводитель среди призрачных иллюзий, что жизнь на земле — это не главное, что жизнь перед концом сжимается в одно мгновение, страданья и слёзы проходят как сон, впереди вечность и звёзды, приходит время, и мы летим.
Что дети и вправду оказались избранными, что скоро перед ними откроется настоящий, небесный Иерусалим, где нет и больше не будет ни боли, ни страха, где учтена каждая их слезинка, где ангелы, оплакавшие их судьбу, навсегда оденут маленьких мучеников в белоснежные одежды. Люди их предали — небо не предаст. Надо только сохранить веру, хоть отблеск ее сохранить.
Священник хотел сказать, что напрасно дети думают, что Господь предал их. Он незримо держит за руку каждого, с каждым Он будет мучиться, умирать и воскресать тоже будет вместе с каждым, с навечно оставшимся строгим и светлым чувством исполненного подвига. Налита чаша, трижды пропел петух, кто отречется — и от того отрекутся, глухие и окольные его ждут тропы.
Что ждёт детей в раю, священник не знал. Это для тюремщиков-мусульман рай понятен, там их ждет то, чего не хватало при жизни: дорогих халатов, еды, пышногрудых гурий; для женщины в соседней камере, рай был там, где бы она поменялась местами со своей соперницей; а христианский рай не находит в сознании людей доступных образов. Знаем только, что там вечное счастье.
Всё это хотел сказать священник, но вместо этого сбивчиво произнёс только, что детям надо переломить отчаяние и попытаться молиться. А затем вдруг резко замолчал. Сидящая рядом с ним Мария почувствовала, как он неожиданно взял её руку в свою ладонь, словно хотел прикосновением выразить то, что мог сказать словами. Когда продолжил, его голос зазвучал совершенно по-другому, медленно, тихо, надтреснуто, как у тяжелобольного:
— Не то я говорю. Виноваты мы перед вами. Вся церковь виновата, весь христианский мир. Отдали безвинных, поверивших в чудо детей на заклание. Я, я лично виноват. Горе мне. Ведь знал же, всё знал заранее, но не остановил. Не уговорил, не объяснил, промолчал. Нет мне прощения.
Казалось, деревенский священник и вправду совершенно искренне думал, что мог остановить тридцать тысяч детей, идущих навстречу своей мечте. Так устроены совестливые люди: во всём происходящем они винят только себя. Своя судьба ему была неважна. Раньше радовался бы подвигу мученика, во всяком случае, пока не пришла настоящая боль; это великая честь — надеть такой же венец, как у Господа, но сейчас о себе уже не думалось. Ему было невыносимо жалко детей, давила вина за них, словно он в своём лице представлял здесь, в подземелье, и Папу, и епископов, и кардиналов, и всю католическую церковь, благословившую детей на разочарование и муки, которые не по силам и устоявшимся в вере взрослым.
Желая утешить сидящих в камере мальчиков и девочек, он начал говорить о том, что всё будет хорошо, что не будут мусульмане ни с кого сдирать кожу, как предсказывал рыжебородый. Что это взрослые, серьёзные люди, им нет нужды специально причинять детям боль, скорее всего, мусульмане просто захотят посмеяться. Раздадут завтра детям кресты и заставят изображать поход, петь гимны — что детям придётся повеселить их, и только.
Дети молчали. Мальчик-дворянин сидел в темноте у противоположной стены, прикрыв глаза. В памяти всплыла картинка: белая зима, их замок — башня романского стиля, окна замка закрыты на зиму ставнями, кроме восточного окна. В выстуженном пустом зале на кресле, укрывшись волчьей шкурой, неподвижно сидит дедушка, старый барон Випонт. Ждёт отца и двух старших братьев мальчишки, своего сына и внуков, ушедших много лет назад воевать за Гроб Господень. Из окна намело снегом, но дедушка запретил его закрывать, ждёт. Днями, годами ждёт, что зазвучит у ворот замка сигнальный горн и послышится топот копыт возвращающихся всадников. Так и умер в кресле у окна.
Последние слова священника о том, что мусульмане только посмеются над ними, проникли в сознание.
— Смеяться над собой мы им не дадим, — тихо, серьёзно, с какой-то затаённой внутренней гордостью ответил за всех мальчишка. — Мы им не шуты. Мы крестоносцы!