Убранство зала в южном крыле дворца поражало своей роскошью. Первое, что бросалось в глаза каждому входящему, была невиданной красоты люстра, свисающая с потолка. Стержень с чеканкой держал на себе ряды спускающихся конусом серебряных чашечек, наполненных маслом с горящими фитильками. Весь пол и стены огромного помещения покрывали шелковые ковры.
В самом конце зала, за резным троном султана, на всю стену висел ковер с вышитой золотыми нитями картой мира.
Под потолком плавал дым от благовоний. Слева от входа, чтобы окончательно поразить входящего, на подставке из розового мрамора стоял золотой павлин. Клюв птицы был раскрыт в беззвучном крике. Перья украшены драгоценными камнями, идеально подобранными под натуральную окраску. Жёлтые опалы, зелёные изумруды и синие сапфиры разных оттенков искрились под светом гигантской люстры. Кровавые глаза птицы играли гранями красных рубинов.
Пророк Мухаммед строжайше запретил правоверным ваять изображения любых птиц и животных, поэтому притягивающий взгляд золотой павлин словно подчеркивал, что к воле пророка в этом дворце относятся избирательно.
В одной из ниш журчал фонтан.
Вдоль стен находились низкие диваны, но на них никто не сидел. Придворные вельможи располагались на коврах среди подушек. Вместе с придворными на коврах сидели приглашённые вожди кочевых бедуинских племён, суровые мужи в чёрных одеждах и чалмах, люди пустыни, привыкшие жить в шатрах. Шейхи неодобрительно посматривали на павлина с рубиновыми глазами. Слуги заносили в зал блюда с фруктами и сладостями.
Наследник своего знаменитого дяди Салладина, султан аль-Малик аль-Адил сидел на возвышенности, как бы отдельно от всех. Высокий лоб с залысинами, уверенные глаза, крупный нос с горбинкой, чёрная жёсткая борода. Говорят, считал себя просвещённым и любил поэзию. Особой жестокостью султан аль-Адил не отличался, но правил твёрдо. Перечить ему мог только самоубийца. К рабам-христианам относился по настроению. Но всегда помнил слова пророка Мухаммеда: «Если иноверец спрячется за камнем, то сам камень скажет: «О раб Аллаха, вот за мной прячется неверный, убей его».
По его хлопку в зал начали заводить детей-европейцев. За ними привели священников и монахов. Танцовщицы незаметно покинули зал.
Все присутствующие, прервав неспешные разговоры, с любопытством повернулись к дверям. Стало тихо.
Марию ввели в зал одной из первых. Взгляд вскользь успел заметить огромную люстру, каких-то людей в чалмах, сидящих в глубине помещения среди подушек, золотую птицу с раскрытым в крике клювом. Было страшно, как никогда.
Пока детей вели из тюрьмы во дворец по дорожкам парка, освещенных рядами горящих факелов, голова кружилась от свежего вечернего воздуха. В зале воздух был спёртым, дымила люстра и чеканные светильники, густо курились благовония.
Больше девочка ничего не успела увидеть. Как только вошла, рука стоящего у входа мамлюка резко пригнула голову вниз. Бегом, в согнутом положении девочку провели на десяток шагов вперед и рывком поставили на колени, почти прижав лицом к полу. Взгляд упёрся в узор серебряной вышивки ковра. По движению, по топоту в зале было понятно, что так заводят каждого из детей. Все делалось в тишине. Рядом с Марией поставили на четвереньки русоволосую девочку, боковым взглядом Мария успела увидеть её красное искажённое лицо с зажмуренными глазами. Журчала вода в фонтане.
— Головы не поднимать. На султана не смотреть. Кто посмотрит — смерть! — на чистом французском языке прозвучал в стороне чей-то громкий мужской голос. Дети не могли видеть переводчика, он стоял посреди зала, в халате и чалме, с жидкой русой бородкой. Бывший монах, пленённый в Палестине, поменявший веру и имя, обученный грамоте и арабскому письму, изучивший Коран, сорокалетний мужчина, раб с латаной душой.
— Его величество благородный аль-Малик аль-Адил приветствует вас, дети, на земле правоверных. Султан выражает вам признательность за то, что вы проделали столь долгий путь, чтобы предстать перед его глазами, — перевёл бывший монах ироничную речь с трона.
Оторвавшиеся от блюд, шейхи смотрели на спины замерших в земном поклоне детей. Чёрные, как ночь, глаза на разных лицах; не угадать заранее, что в них таится.
— Султан много слышал о вас. Ваше безумное стремление вызывает уважение, — переводил бывший монах. — Но взрослые-христиане обманули, предали вас. Христианский мир прогнил до основания. Вместо того, чтобы направить на защиту своих святынь войска, ваш король и священники прислали сюда детей. На самом деле в этом усматривается воля непостижимого в своей мудрости Аллаха. Но об этом султан скажет позже. А сейчас его величество желает послушать гимн победителей, который, как он слышал, вы пели на кораблях. Запевайте. Но головы не поднимать. Смотреть вниз.
На несколько мгновений в зале воцарилась мёртвая тишина. Стоящие на четвереньках дети молчали. У Марии тряслись ноги и руки. Узор на ковре дрожал перед глазами. Затем по залу начали ходить мамлюки. Послышался удар плетью по чьей-то согнутой спине. Мужская рука опустилась на плечи Марии, сжала пальцами затылок, тряхнула, придавила ещё ближе к полу.
— Арыс! (Пой!) — негромко приказал сверху гортанный голос.
Её тряхнули ещё раз, так, что девочка ткнулась лбом в пол, но всё никак не могла разлепить дрожащие губы. Видела рядом с собой туфли мамлюка, большие, жёлтые, с загнутыми вверх носами. А затем кто-то из детей запел. Одинокий, наполненный страхом дрожащий детский голос звучал жалко и глухо, слова уходили вниз, в ковер, и затем, словно отталкиваясь от пола, разносились по залу. Стоило только начать и в следующее мгновение уже пели все.
«Вот мы идём, в свитках книжных написано о нас», — разносилось разными голосами по дворцовому залу. Священников и монахов тоже заставили петь.
— Громче! — требовал голос переводчика.
— Воздадим славу Аллаху, великому и милосердному, — произнёс с трона султан, когда стихли последние звуки разноголосицы. — Переводи им, раб, мои слова. Эти дети воистину избраны для спасения. Аллах выбрал их и прислал сюда, чтобы они познали свет истинной веры. В своей неземной мудрости Аллах послал к неверным ангела, чтобы он собрал этих детей вместе, сделал так, чтобы они сами потеряли веру в лже-бога и отправил их навстречу спасению. Примите же Аллаха, дети, и на деле откажитесь от христианской ереси, а мы обнимем вас, как братьев, как собственных детей! Бисми Ллахи р-рахмани р-рахим.
— Бисми Ллахи р-рахмани р-рахим, — как эхо повторили некоторые из сидящих среди подушек шейхов.
Всё было подготовлено заранее. Один из бесшумных, как тень, слуг вынес вперёд какой-то предмет, завёрнутый в материю. Когда он развернул ткань, по залу пронёсся гул негодования. Это была старая византийская икона — написанное на доске изображение Матери Божией, держащей на руках младенца в белой одежде. Краска на старинной иконе потрескалась. Шейхи возмущённо переговаривались. В их присутствии султан демонстративно нарушил волю Аллаха, позволив принести подобное во дворец. Предмет языческого культа — мерзость для правоверных. Икону тут же следовало расколоть на части и сжечь в огне. Султан с трона с едва заметной насмешкой наблюдал за возмущением старейшин. Похоже, ему нравилось дразнить шейхов своей независимостью.
Первой с колен подняли русоволосую девочку. Крепко держа её за локоть, контролируя, чтобы девочка не подняла на султана глаза, один из мамлюков подвёл её к иконе.
— Плюй, — коротко приказал переводчик.
Остальные дети стояли на коленях, опустив головы, они не видели, что происходило дальше. Слышались всхлипывания.
— Плюй же на изображение своего бывшего Бога, и прими Аллаха, милостивого и милосердного, который привёл вас сюда, — монотонно повторил переводчик.
Всхлипывания стали ещё сильнее.
— Не надо. Пожалуйста, не надо, — сквозь слёзы повторяла девочка.
— Плюй, — на этот раз с угрозой в третий раз приказал переводчик.
И она плюнула, торопливо, почти без слюны, затем ещё раз, хоть ей больше никто ничего не говорил. Её тут же отвели в сторону. Девочка еле шла, ноги подкашивались.
— Ля иляха илля Ллаху ва Махамадун русули Ллахи (Нет бога, кроме Аллаха, и Магомед пророк его), — громко произнёс чей-то голос.
— Господи… Матерь Божия… Только не я. Только не сейчас, — стонала внутри Мария, до боли зажмуривая глаза, ещё не понимая, что молится тому, на кого сейчас придётся плевать. — Только не сейчас, только не сразу, — билась отчаянная мольба. Но следующей к иконе повели именно её. Рука стоящего рядом мамлюка взяла её за шиворот, подняла на ноги, и девочка, мертвея, почти бегом, последовала за мужчиной в центр зала.
Слуга держал икону вровень с её лицом. Не хватало воздуха. С необычайной ясностью запечатлелось в сознании какое-то необыкновенное, исполненное светлой печали лицо Матери Божией, её всепонимающая, чуть грустная улыбка в бликах яркого света люстры. Младенец на руках смотрел Марии прямо в глаза. На его белой одежде виделся след от стекающей вниз слюны. Что было за иконой и вокруг неё, Мария не видела. Младенец смотрел на неё и ждал.
— Плюй, — коротко приказал переводчик. Держащая за шиворот рука встряхнула её. Затем её ударили ладонью по голове.
— Плюй! — требовал голос переводчика.
— Нет, — громко, на весь мир от края до края, а на самом деле беззвучным шёпотом выдохнула Мария. Это было всё равно, что плюнуть на свою мать. Наверное, её били, она не помнила этого, только во рту появился солёный привкус, может, от крови с разбитых губ, а может, это были просто попадающие в горло слёзы. Она плакала, отворачивала от иконы искажённое лицо, загораживалась от неё локтем; рука мамлюка сжимала её затылок, икону постоянно держали перед глазами, а она зажмуривалась, пыталась вырваться и кричала так, что слышали все дети в зале:
— Нет! Нет! — а затем в полный голос, тонким воем: — Аааааа…
Что-то лопнуло внутри. Она ничего не понимала, не видела, не слышала. Слёзы лились ручьём. Её уже отволокли в сторону, а она всё отворачивала лицо, словно перед ней ещё стоял образ Божией Матери и смотрящего на неё Младенца, отворачивала и пронзительно выла: — Аааааа… аааааа… И вместе с ней заходилась в беззвучном крике золотая птица с широко раскрытым клювом, пытающаяся вытолкнуть навеки застрявший в груди дикий крик.
Судьба девочки была решена. Как только её поставили на колени, она повалилась на пол, трясясь от плача.
Изначально никто из присутствующих в зале не хотел причинять детям физическую боль. Мужчины самоутверждаются за счёт равных. Это римляне наслаждались видом пыток христиан, арабы так почти не делали. Головы рубили — это да, и без всяких сантиментов: потому что в Коране прямо сказано, кто не примет Всевышнего, тот должен умереть. Султан и придворные были взрослыми самодостаточными людьми, им не было интересно смотреть, как пытают маленьких детей. Но в этот вечер в зале всё пошло не так, и случилось это из-за мальчика-дворянина.
Его повели к иконе вслед за Марией. Наверное, он всё для себя уже решил, словно всю жизнь готовился к этой минуте. Невысокий четырнадцатилетний парнишка, воспитанный в лучших традициях дворянской чести. Больше всего на свете он боялся испугаться. Шёл в центр зала бледный, в рваном грязном дворянском кафтане, трясясь от волнения. Знал, что если сделает что-то не так, отец и братья на небе его не поймут.
— Плюй, — сказал ему переводчик, бывший монах с мышиной душой.
Но мальчишка не плюнул. С какой-то медлительностью, подчеркивая каждое движение, он перекрестился, склонил перед образом голову, а затем, оскалившись как волчонок, дерзко посмотрел в глаза султану. В этот момент он не думал ни о каких последствиях.
— Заблудшие души. Их надо заставлять. Для их же блага, — громко сказал по-арабски один из вождей бедуинов. Суровый, жилистый, никогда не улыбающийся старик, в чёрной чалме, с длинной седой бородой, твердой рукой управляющий своим племенем, без колебаний порющий своих дочерей сыромятными вожжами, через боль объясняя молодым значение слова «нельзя».
Мальчишку положили на пол, сорвали грязный кафтан, обнажив худую спину, коленом придавили к ковру. Свистнула, рассекая воздух, тяжёлая кожаная плеть. На спине мальчишки тут же появилась длинная кровавая полоса, затем, внахлёст, ещё одна. Вначале он только стонал и корчился, кусая до крови губы, потом начал пронзительно кричать. Кожа летела лоскутами, спина превращалась в кровавое месиво. Его ноги упирали ступнями в пол, наступая на них всей тяжестью, затем прожгли уши раскалённым прутом. И каждый раз, перед новой болью, рывком, за волосы, поднимали голову и снова подносили икону к оскаленному, искаженному, с текущей кровавой слюной по подбородку лицу.
Но он так и не плюнул.
Плыли перед глазами яркие оранжевые круги, лопались кровавые пузыри, мелькали в рваном тумане чужие лица в чалмах, близкие чёрные глаза, расплывались огни люстры. В какой-то момент было мальчишке видение. Услышал он далекий стук копыт. Тысяч копыт. Топот нарастал, становился громче и громче, стены зала в пёстрых коврах куда-то исчезли, словно растворились, и явственно видел мальчишка приближающуюся вдалеке конницу.
Летела грязь из-под копыт. Развевались на ветру знамёна. Неумолимой, грозной, молчаливой лавиной приближались и становились всё виднее закованные в железо рыцари. Белые плащи поверх доспехов. Вышитые красные кресты. Закрытые забралами лица. Многотысячная рыцарская конница мчалась ему на спасение. На спасение всех попавших в беду христианских детей. Не бросили их, не оставили взрослые. Пришли.
И разлепляя бескровные губы, мальчишка улыбался и шептал:
— Слышите? Слышите? Это наши идут!
И улыбалась ему, верному, в ответ с иконы Матерь Божия, словно говорила: «Всё уже закончилось, всё хорошо». И Младенец на её руках тоже улыбался, взгляд Младенца притягивал к себе, становился всё глубже и глубже, и виделась сквозь икону озарённая светом гробница Господня, боль уходила, и сердце захлёстывала невиданная радость.
Казалось бы, что могло заставить трижды преданных детей не отречься от своей веры? Это же дети, что стоит их запугать? Страх всегда уговорит идти по пути наименьшего сопротивления. Но факт остаётся фактом, и объяснение ему находится за пределами рациональности. Из пятидесяти детей девять последовали примеру мальчика-дворянина. Их били, пороли плетьми, они кричали, плакали, но не поддавались, а один из мальчишек, лет десяти, с исхлёстанной в мясо спиной, когда ему подносили икону, плача, полз к ней и пытался поцеловать.
Застолье было испорчено. Всех тех, кто действием изъявил желание поменять веру, отправили в здание для рабов. Тех, кто не принял Аллаха, повели обратно в подвал. Среди них была и Мария. А мальчика-дворянина и ещё одного мальчишку, осмелившегося посмотреть султану в глаза, оттащили к казармам.
И до самого последнего момента, до того, как начальник мамлюков занёс над ним меч, чтобы показать молодым солдатам, под каким углом надо рубить, чтобы одним ударом снести голову с плеч, мальчишка-дворянин слышал приближающийся грозный топот копыт и радовался, что взрослые не предали их, — спешат, если не спасти, то отомстить.
— Слышите? Слышите? — с какой-то гордой улыбкой всё время повторял он. — Это наши идут. Наши!
Многоликим оказался ангел, явившийся пастушку Стефану в то далекое майское утро на холме близ деревеньки Клуа, — одинокий странник с усталыми человеческими глазами, с прилипшим белым пёрышком на подоле потрёпанной рясы.
Для кого-то он и вправду оказался посланником Аллаха, отправленным в земли христиан, чтобы собрать и привести детей к истинной вере ислама. Для кого-то он остался ангелом тьмы, принёсшим с собой только разочарование и боль, а для кого-то действительно стал ангелом света, поведшим детей по крутым ступеням лестницы в небо.
Ибо нет туда иного пути, кроме как с крестом на плечах.
В этот же вечер на пиру султан приказал казнить пятерых священников и монахов. Падре Паскале попал в число пятерых. Низенький, до наивности добрый деревенский священник, наверное, даже не заметил, как его вместе с другими выводили из дворца, крепко держа за руки. Не было осознания близкой вечности, не было внутренней подготовки к смерти, собственная судьба священника не интересовала, он думал только о детях, умолял Господа простить его за каждого из них.
Пока детей подводили к иконе, он с остальными стоял на коленях в конце зала и, закрыв глаза, шёпотом просил у детей прощения.
В какой-то момент мелькнула надежда на чудо, священнику вдруг представилось, что сейчас султан встанет и произнесёт самые правильные и нужные на свете слова.
Негромким, исполненным власти голосом султан скажет, что имя Аллаха лучше всего прославить милосердием и что судьба предоставила ему шанс проявить великую мудрость.
Он скажет, что не желает уподобляться в сумасшествии христианам, которые отправили этих невинных детей на муки и смерть, что он решил отпустить всех на волю, снарядит корабли и отправит их обратно домой. Мало того, он выкупит из рабства всех детей, оставшихся в Алжире, и тоже отправит их к несчастным родителям, и это будет самым лучшим концом всей этой безумной истории.
И тогда — представлялось в воспаленном воображении священника, — всё сложилось бы в удивительном, законченном узоре судьбы. Ничего не оказалось бы зря: ни появление пастушка, ни поход, ни даже предательство купцов — всё обрело бы цель и смысл. После такого сострадательного поступка султана христиане ещё долго не смогли бы взяться за оружие: сам Папа, политик до мозга костей, постарался бы сделать мусульманам в ответ ещё что-то более милосердное, и погас бы костёр взаимной ненависти, если в него больше не подкидывать дров.
И, может быть, на этом остановилась бы затянувшаяся война за небо.
— Вставай, — произнёс кто-то рядом по-арабски и носок сапога ткнул священника в бок.
Ещё не понимая, что его ждёт, падре Паскале послушно поднялся на ноги. Его вместе с другими выбранными взрослыми повели из зала, а он продолжал думать о том, как удивительно и замечательно могло сложиться, произнеси султан эти слова.
Его с другими вывели на площадь перед казармами. Кругом горели факелы. Рядом с падре Паскале вели второго взрослого, который был в камере вместе с Марией, того самого, который говорил, что предал их Господь. Не отрёкся он, шёл, молча, был бледен и сосредоточен. В свете факелов показался деревянный помост.
Падре Паскале подвели к помосту первым, стащили через голову длинную рясу, положили спиной на доски, прижимая раскинутые в стороны руки. Без рясы он стал ещё более щуплым и жалким, тело с выступающими рёбрами выглядело неестественно белым.
Он видел над собой чужое звёздное небо и не осознавал, что сейчас умрёт.
В последнюю секунду параллельно с мысленным обращением к султану появилась в душе священника какая-то тихая гордость за детей, за мальчика-дворянина, за другого мальчишку, пытавшегося поцеловать образ Матери Божией, за всех малолетних мучеников, которые уже проявили себя и ещё проявят.
Рядом с глухим стуком ударил топор. Священнику отрубили руку выше локтя, он даже не понял этого, нервные окончания не успели подать в мозг сигнал, белеющая рука уже лежала отдельно, а он всё еще чувствовал, как её с силой прижимают к доскам помоста. Ему отрубили вторую руку, затем ноги, и он стал маленьким, как ребёнок. Потом ему отрубили голову: не попали с первого раза, всадили топор в плечо, лишь со второго удара его голова скатилась с помоста.
На следующий день разрубленные тела пятерых взрослых и двух детей вывезли на повозке за территорию цитадели и закопали где-то в пустыне, а головы выставили на городском рынке на всеобщее обозрение.