Ветер гнал по песку пыль. Шуршал на ветру высохший кустарник, на горизонте виднелись далёкие горные хребты, такие же безжизненные, как и вся пустыня вокруг.
Если ветер усилится, может начаться песчаная буря. Небо потемнеет, от ветра станет трудно дышать, а вдали покажутся жёлтые, коричневые, сгущающиеся до черноты клубы. Двигающиеся на огромной скорости тысячи тонн песка и глиняной крошки будут приближаться сплошной волной. Солнце погаснет. Мужчины в чёрных чалмах выскочат из шатров. Одни, что-то беззвучно крича в нарастающем свисте и гуле, примутся ловить разбегающихся верблюдов, другие будут спешно разбирать шатры, а женщины, прижимая к себе детей, станут садиться на землю, спиной к ветру. Останется минута времени, чтобы повязать платком рот и нос, сесть рядом с ними, стараясь не смотреть на приближающуюся размытую стену.
Но пока ветер лишь гнал по земле пыль.
Быстрая зелёная ящерица пробежала по песку, замерла на месте, затем мгновенно юркнула под камень. Ветреный, пыльный октябрь в Аравийской пустыне. Мелькнуло на секунду воспоминание: осень во Франции, косые дожди, мокрые яблони.
— О чём задумалась? Быстро неси воду, — прикрикнула по-арабски на Марию одна из женщин, склонившись над закопченным котлом, в котором варилось баранье мясо. — Встала, стоит, гуярка. О Аллах, сколько ты можешь её терпеть.
Девочка вздрогнула и покорно направилась к сидящим на земле верблюдам. Отвязала веревку с шеи одного из равнодушных животных, локтями прижала кожаный бурдюк к себе и потащила его к костру.
Прошло около года с тех пор, как Марию привезли в лагерь бедуинов, кочующих по пустыне восточнее Каира. С того времени девочка сильно изменилась. Вытянулась, похудела ещё больше, скулы заострились, лицо, казалось, навеки, покрыл коричневый загар. Глаза стали взрослыми, какими-то сосредоточенными. Волосы покрывал бедуинский платок. Под одеждой на спине белые, зажившие рубцы от плетей.
Часто видели, как она, делая какую-то работу в стане, вдруг останавливается, замирает, что-то шепчет и по её лицу проходит судорога.
Она помнила день приезда в лагерь до мельчайших подробностей, как будто это было вчера. Помнила, как ей было страшно, когда увидела стан. Лагерь бедуинов показался ей огромным: стада овец, какие-то мужчины на верблюдах, пыль столбами, дым костров. Шатры, шатры… Закутанные в черные накидки женщины в просторных одеждах.
Как только руки погонщика сняли её с верблюда, девочку тут же окружила толпа местных мальчишек. Дети смотрели на неё как на какое-то диво, галдели между собой, дергали за рубаху, толкали с разных сторон. Какой-то мальчишка, смуглый, черноглазый, цепкий, как жук, схватил её за рукав и начал мотать из стороны в сторону. Она ничего не понимала, зажмуривала глаза.
— Харам, — прикрикнул на детей погонщик, давая понять, что это собственность вождя.
Старик-вождь не взял её в наложницы, отдал малолетнюю рабыню в прислуги двум своим женам. Девочку поселили в небольшом шатре рядом с шатром шейха, дали тканую подстилку, бедуинский платок, приказав прикрывать им лицо при встрече с мужчинами. Несколько дней, сопровождаемая взглядами кочевников, она черпала из колодца воду, рубила на дрова сухие ветви кустарника, а затем, в один из вечеров, подошла к погонщику, который привёз её в лагерь. Подошла и спросила, где находится Алжир.
Погонщик развёл руками, показывая, что не понимает.
— Магриб. Аль-Джазаир, — мучительно вспоминая, как называли матросы Алжир по-арабски, повторила Мария.
— Аль-Джазаир, — протянул мужчина и махнул рукой куда-то на запад, выразительно скривив лицо, показывая, что земли Аль-Джазаира находятся далеко, бесконечно далеко: за грядами скалистых гор, за великой песчаной пустыней, в которую не углубляются даже бедуины, за тысячу миль отсюда, каждая из которых длиннее, чем жизнь.
Марии было нужно только направление. Весь остаток вечера девочка всматривалась в указанную сторону, запоминая линию горизонта, а ночью тихонько выбралась из шатра и, никем не остановленная, вышла за территорию лагеря.
Её поймали на рассвете, при первых лучах солнца. Она смогла отойти от оазиса не более чем на полмили. Луна была огромной, и звёзд рассыпано по всему чёрному небу, горизонт в серебряном свете просматривался хорошо, но что рядом, видно не было. Она заблудилась, ходила кругами по склонам ближайших барханов, спотыкалась и падала.
А когда на восходе солнца увидела невдалеке шатры и скачущих к ней мужчин на верблюдах, села на песок и закрыла ладонями лицо.
Её били кнутом, разложив в пыли в центре стана. Били безжалостно. При каждом ударе сердце останавливалось, крик вначале выходил беззвучным, давящимся, затем прорезался в вой. Наблюдая за наказанием беглой рабыни, старик-вождь одобрительно кивал головой. Непокорную лошадь надо стреножить.
Через два месяца Мария снова бежала. Дождалась, когда покрытые кровавой коркой раны на спине начнут затягиваться. За это время подготовилась, стараясь ничем себя не выдать. Припасла и всегда держала при себе небольшую тыквенную флягу с водой, складывала в узелок недоеденные куски пресных лепёшек. Оставалась замкнутой и целеустремленной, словно внутри сжималась пружина. Не позволяла себе ни мечтать, ни раскисать, ни плакать, гнала все не связанные с побегом мысли. Молилась про себя, не замечая, как дёргается от судороги щека.
Научилась замечать все мелочи — кто из мужчин позже всех уходит в свой шатёр, когда в стане гаснут последние костры. Брат её звал, она это чувствовала, и терпеливо ждала удобного момента.
Сбежала утром, на рассвете, когда собирала вместе с другими женщинами дрова вокруг стана. Собирая, зашла за бархан и увидела, что осталась вне поля зрения людей в лагере. Приготовленный узелок остался в шатре, но она о нём не вспомнила. Медленно, наклонившись, словно что-то ищет на песке, шаг за шагом всё дальше удалялась от остальных женщин, а затем, зайдя за дюну, бросила собранные дрова на землю и быстро пошла на запад, туда, куда уходит солнце, туда, где Алжир, стараясь уйти как можно дальше, пока её хватятся.
Тогда ветер тоже гнал по песку пыль. Глаза слезились. Иногда на горизонте показывались облака, но они не несли в себе надежду на дождь, растворялись и таяли в мареве солнца, едва проплыв по небу. Жёлтые волнистые барханы, сухие колючки, каменистые места, над которыми дрожал воздух.
Если бы Мария подольше прожила среди бедуинов, она бы знала, что нельзя, ни в коем случае нельзя передвигаться по пустыне днём. Идти можно только по вечерам, по ночам, на рассветах, а днём выбрать себе место, где хоть какая-то тень, и закапывать тело в песок, прикрыв лицо тряпкой. Лежать под песком неподвижно, чтобы предельно сократить расход влаги в организме. Что идти можно только по спрессованному, твёрдому песку в низинах между дюнами. Не пытаться залазить на барханы и ни в коем случае не идти вдоль русла высохшего ручья.
Если уж человеку приходится идти по пустыне днём, то ему надо полностью замотать тканью лицо. А Мария поступила наоборот. Раскалённый песок при каждом шаге обжигал босые ступни, в какой-то момент она села на землю, сняла с головы темную накидку, разорвала её на лоскуты, двумя кое-как замотала ноги, а третьей прикрыла волосы, оставляя лоб и щёки открытыми для солнца.
В пустыне не убегают от людей, в пустыне их, наоборот, ищут, какими бы они не были. Без людей, колодцев и воды пустыня может убить человека за несколько часов. Прихваченная с собой тыквенная фляга давным-давно осталась пустой, валялась выброшенная где-то на песке. Воздух дрожал над дюнами.
Невыносимо хотелось пить. Во рту не осталось и капельки слюны, зато слезились воспалённые глаза и тёк по шее и груди солёный пот, безвозвратно обезвоживая организм. Открытые для солнца щёки стали какими-то чужими, деревянными.
Она не знала, что в пустыне надо избегать каменистых мест. Ближе к вечеру увидела в одном из каньонов серое от пыли высохшее русло и пошла вдоль него, наивно полагая, что так идти ей будет легче.
Через десяток шагов она уже сидела на земле и плакала. Лоскуты на ногах не спасли, мелкие острые камни до мяса изрезали ступни, на раскалённой гальке остались мокрые кровавые следы. Ночь она провела возле гряды выступающих из песка скал. Не спала, тряслась от холода, всхлипывала, разговаривала с Матерью Божией, жалуясь ей на свою судьбу. Видела миллионы звёзд по всему небу от края до края. Звёзды казались такими близкими: протяни руку — и дотронешься. А перед рассветом случилось чудо: едва начало светлеть, как на камнях проступила роса. Она торопилась, слизывала её, потом поумнела, сняла с головы оставшийся от накидки лоскут и принялась протирать им каждый камень. Затем сосала чуть влажную материю.
Вставало красное солнце. При первых лучах роса испарилась, скалы вновь стали сухими. Порезы на ногах вызывали нестерпимую боль, ступни под тряпками опухли. Ей бы сдаться, остаться на месте и умереть, но она поднялась и, постанывая, побрела на запад.
Очевидно, у неё наступила последняя стадия обезвоживания: она бредила наяву. Пустыня оставалась пустыней, и в то же время она видела себя совсем в другом месте, в своей хижине во Франции. За стенами хижины шумел дождь, сколько хочешь дождя, надо было только выйти на крыльцо и подставить лицо холодным каплям, широко открыть пересохший рот, поднять руки, чувствуя, как по ним стекает вода, как промокшая одежда постепенно охлаждает горячее тело. Но выйти почему-то никак не получалось.
Ещё в туманный бред приходили купцы, Гуго Феррус и Гийом Поркус, в красных, обшитых беличьим мехом кафтанах, но там, в бреду, они были какими-то другими, добрыми, не смели продавать её и брата в рабство.
Одновременно она брела и брела на запад, но, может, ей только казалось, что она идёт, а на самом деле она уже давно неподвижно лежит на песке и только зрачки двигаются взад-вперед под закрытыми веками.
Во всяком случае, она пришла в себя действительно сидя на земле. Вместе с головокружением ее мучила тошнота. Горели огнём распухшие ступни. Горы на горизонте оставались такими же далёкими. Изрезанная впадинами пустыня мертвенно молчала.
— Забери меня к себе, Матерь Божия, — шептала девочка. — Не могу я больше. Только брата спаси. Сотвори чудо, которое ты мне обещала, даруй ему возможность вернуться домой. Умоли Сына Своего сотворить чудо, спаси брата. Сын тебе не откажет.
Понимая, что ей сегодня придётся умереть, девочка просила Матерь Божию взять на себя ответственность за её брата, и знала, что Матерь Божия ей не откажет. А затем она снова встала.
Морщась от боли, испытывая мучительные приступы головокружения, шатаясь, брела по какой-то низине. Видела в синеве неба чёрную точку. Глаза резала боль, но Мария заставила себя посмотреть в ту сторону. Через минуту к кружащей чёрной точке прибавилась ещё одна. В пустыне вовсе не обязательно, что где птицы, там и вода; в низине, над которой кружили точки, запросто мог находиться всего лишь полузасыпанный песком труп верблюда. И психика любого человека просто бы не выдержала последней и самой страшной издёвки судьбы.
Но ей было предначертано жить. Буквально через десяток шагов песок под ногами сменился сухими глиняными проплешинами, затем глина под ногами стала чуть влажной. Пошел жёсткий пыльный кустарник.
За ближайшим поворотом каньона ей открылась поросшая полынью низина, земля превратилась в грязь, и в этой грязи повсюду виднелись следы овечьих копыт. Она нашла пересыхающее внутреннее озеро, воды в нём осталось по щиколотку, как в просторной неглубокой луже, вода была грязной, чёрной в ладонях, на вкус в ней было много соли, но всё-таки это была вода.
Забыв обо всём, Мария пила с рук, становилась на колени, опуская в лужу распухшее от ожогов лицо, и не было на свете ничего вкуснее этой застоявшейся грязной воды.
Она так и осталась возле высыхающего озера. Отойти не могла. Солнечные удары не прошли даром, Мария все чаще стала впадать в забытье.
Когда её нашли кочевники из другого племени, пригнавшие на водопой овец, она была без сознания. На верблюде её привезли в стан. Состояние девочки было ужасным, щёки и брови покрывали волдыри от ожогов, закрытые веки почернели, глаза впали, ступни ног распухли, краснота воспаления дошла до колен.
Она всё время бредила: вновь видела свою хижину, на улице шёл дождь, и она мучительно спорила со своим упрямым братом, говоря, что завтра же надо заделать все дыры в крыше, а он всё рассказывал ей про какой-то Иерусалим. А затем в жаркий бред пришла женщина, незнакомая, одетая во всё чёрное. Руки у женщины были умелыми и ласковыми, она подносила к губам девочки чашку с водой, смачивала ей лоб, обмывала распухшее лицо, смазывала горящую кожу чем-то приятным и прохладным.
Через двое суток туман бреда стал рассеиваться, уступая место реальности. Исчез Патрик, хижина сменилась душным шатром с закрытым пологом, а женщина осталась. Это была одна из бедуинок, закутанная в платок. Из человеческого милосердия она заботилась о девочке, поила её водой, ухаживала за ней, прикладывала к изрезанным ступням тряпочки, густо смазанные жиром овечьего курдюка.
Слухи о девочке-христианке, сумевшей без запасов воды углубиться в пустыню более чем на двадцать миль, разнеслись по всей округе. Мария ещё не выздоровела, как к местным кочевникам прибыли трое мужчин из её племени. Мужчины посадили девочку на верблюда и повезли обратно к старику-шейху.
На это раз её не стали наказывать за побег. Мужчины пустыни оценили её поступок.
— В этой девочке есть сила, — сказал старик-шейх. — Если бы все крестоносцы были такими, как их дети, горько бы нам пришлось.
А потом, когда Мария немного научилась говорить по-арабски, старик узнал от своих женщин, что она хотела дойти до Алжира, где у нее кто-то остался, уважительно покивал головой.
С тех пор прошло около года. После побега Мария долго не могла выздороветь. Что-то сломалось внутри. Организм больше не хотел бороться. Величайшие нервные срывы один за другим источили запас сопротивляемости. Когда ступни ног немного зажили, слабая, как тень, она выходила из шатра и садилась возле входа, молча глядя на горизонт пустыни.
— Зачем она здесь? — спрашивали шейха его жены. — Люди в соседних племенах возмущаются. Неверная, христианка, всем на соблазн. Её присутствие у нас грех в глазах Аллаха.
Через месяц Мария вернулась к повседневной работе. Внешне она смирилась, а может, и не только внешне, оставаясь замкнутой и напряжённой. Но, как рабыня, была послушна и исполнительна. Хоть немного и научилась говорить по-арабски, всегда молчала.
У неё появилось какое-то глубокое, взрослое отношение к вере. Она поняла, что вера — это нечто большее, чем мистическая надежда людей на исполнение небом их желаний, что это целая жизнь внутри жизни. Безразличная к своей будущей судьбе, к окружающему миру, в молитвах она словно оживала. Когда её никто не видел, её лицо то искажалось внутренней болью, то становилось успокоенным, одухотворённым. Именно там, в молитвах, и сосредоточилась её жизнь, все эмоции уходили туда. Она понимала, что вера сама по себе не освобождает от страданий, — она помогает их преодолеть. О себе не просила, почему-то это воспринималось ею как дерзновение, словно небо могло исполнить лишь одно её желание, и поэтому молилась только за брата.
К концу лета семья шейха засобиралась в дальний поход. Стан бедуинов кочевал по пустыне, постоянно перемещаясь с места на место, но переходы обычно не были длинными, не более нескольких миль в границах своего племени. Но на этот раз шейх собирался идти далеко, в другие земли. В пустынных нагорьях Сирии кочевало родственное шейху племя, там он хотел взять мужей своим дочерям.
Двигаться предстояло большим караваном, с подарками, с отборными дойными верблюдицами, со стадами овец. Было решено идти не торопясь, как пойдёт скот, чтобы не загнать его в долгом переходе. Кроме того, накопилось много стриженой овечьей шерсти, хотелось выгоднее её продать и накупить на рынках больших городов посуды, тканей и оружия.
Мария тоже получила приказание собираться в дорогу.
— Продашь христианку в Сирии? — спросила шейха одна из жён, наблюдая, как Мария несет в общую кучу поклажи свой тюфяк и подушку.
— Посмотрю на цены. Там видно будет. Может, родственникам подарю, — ответил одетый во все чёрное старик.
Караван шейха провел месяц в пустыне, приближаясь к нагорьям Сирии. Каждый день в суете будничных забот походил на предыдущий, хоть и проходил в движении. Скоро должны были подойти к крепости Эль-Ариш, а за ней по плоскогорью ещё месяц до конечной точки движения. Возле стен Эль-Ариш собирались простоять несколько дней, посетить рынок.
Мария слышала, что в конце пути её переоденут в красивые одежды и продадут или подарят другим людям, но думала только о том, что всё дальше и дальше удаляется от Алжира.
Девочка ещё не знала, что тот, кто хоть раз не отрёкся, вовек не потеряет награду свою, и эта награда превзойдёт все ожидания, ибо не мерой Бог даёт счастье.
Когда до Эль-Ариш оставался день перехода, ей приснился сон. Снилось, что она снова во Франции, в своём дворе, но не присутствует там лично, а как бы смотрит на дом со стороны.
Хижина выглядела забытой, брошенной, двор зарос травой. А по двору ходила незнакомая женщина. Зашла в дом, затем снова вышла. Без платка, одета в лохмотья, лицо чужое, одутловатое, как у пьяниц. Глаза больные, тревожные. Но сейчас женщина была совершенно трезвой. Она ходила по двору, словно надеялась, мечтала здесь что-то найти.
— Мама, — прошептала Мария и проснулась.
Возле отрытых ворот крепости Эль-Ариш по утрам царила невероятная толчея. На разные голоса кричали погонщики.
Крепость стояла на пересечении торговых путей между Иорданией и африканской частью арабского халифата. Здесь находился оптовый базар. Толпы людей встречными потоками входили и выходили в крепостные ворота, создавая шумящий водоворот. Прямо в воротах, увеличивая толчею, группками стояли перекупщики. Останавливали входящих с верблюдами и поклажей, хватали за рукав, кричали, что дадут лучшую цену, самую справедливую цену за весь товар оптом.
Лица мужчин блестели от пота, женщины прятались за паранджами. Ревели упирающиеся ослы.
В этот обычный пыльный солнечный день старик-вождь с другими мужчинами направился на базар. Мария вместе с двумя служанками следовала за ними.
К бедуинам на рынке относились с уважением. Их побаивались. Спаянные суровыми условиями жизни и родственными отношениями, мрачные на вид, одетые в пугающие чёрные одежды, мужи пустыни в толпе выглядели монолитным целым. Перед ними непроизвольно расступались. Их женщин не толкали, стараясь дать им дорогу.
Внешне Мария ничем не отличилась от бедуинок, на ней было длинное арабское платье, голову покрывала накидка, нижняя часть лица пряталась под платком. Она шла мелкой семенящей походкой, перенятой у других женщин. Лишь при более внимательном взгляде можно было заметить, что открытая часть её лица была загорелой, а не смуглой от природы, и брови не чёрные — русые, выгоревшие на солнце. Но в толпе этого никто не замечал, перед девочкой расступались, позволяя ей пройти.
Сразу за воротами начинался рынок. Первыми на огромной площади продавались скоропортящиеся товары: рыба и фрукты. Дальше шли товары громоздкие, дешёвые по весу: зерно и мука в уложенных штабелями мешках, тюки с овечьей шерстью, финики, репчатый лук. Там почти не бывало любопытных, на земле сидели невозмутимые верблюды, а между горами разгруженной поклажи неторопливо прохаживались оптовики.
— Посмотрим, почём шерсть, потом узнаем цены на рабов, — сказал старик сопровождавшим. При этом один из мужчин обернулся и посмотрел на Марию, но девочка не обратила внимания на его взгляд. Она слышала раньше обрывки разговоров, что её могут здесь продать, но старалась не думать об этом. Старалась вообще не думать о будущем. Ходила за мужчинами по рядам, отстранённо выхватывая взглядом какие-то фрагменты ярмарки, — тюки с шерстью, прыгающую в пыли ворону, пальмы и синь неба. Мысли текли вялые.
Позже, восстанавливая в памяти события этого великого дня, девочка вспоминала, что её не тревожили никакие предчувствия. Не сосало под ложечкой, не испытывала она никаких смутных ощущений, что её судьба сегодня изменится. Помнила только, что было жарко, очень хотелось пить, что она устала от суеты и хотела лишь одного — поскорее вернуться в закрытый, полутемный мирок своего шатра. И ещё было чисто детское любопытство, когда они отправились к центру площади. Там продавались сокровища, шла торговля коврами, тканями самых разных цветов и оттенков, тончайшим, как паутина, шёлком, финикийским пурпуром, ювелирными украшениями. Смотреть на это можно бесплатно, поэтому в центре площади было не протолкнуться. То тут, то там, перекрывая общий гул, призывно кричали разносчики воды.
Рабов продавали на другом конце базара. Оставался один-единственный стежок, чтобы рисунок судьбы был закончен.
Этот узор составляли самые разные нити внешне не связанных друг с другом событий. Султан подарил девочку бедуинам, шейх решил идти в Сирию, куда не собирался двадцать лет, на пути каравана встала крепость Эль-Ариш с шумным рынком. И почему-то старик взял рабыню сегодня с собой, хотя особой нужды в её присутствии на базаре не было. Были на изнанке узора и другие, идущие вкривь и вкось стежки, — поступки, стечение обстоятельств, случайные решения совершенно незнакомых, далеких для Марии людей, но все вместе они составили единый законченный рисунок судьбы на лицевой стороне полотна.
На свободном от людей пространстве стояла кучка мусульман, в основном мужчин, попавших в рабство за долги. Там зевак почти не было.
А чуть дальше стеной стояла толпа. За головами в чалмах виднелся высокий деревянный помост, на котором находилось несколько детей. Трое или четверо мальчиков и одна девочка, с неестественно выбеленным для ребёнка лицом, с ярко подведёнными чёрной краской, как у распутных женщин, глазами. Помост как бы подчёркивал их ценность.
В стороне, под тенью чахлого масленичного дерева, на подстилке сидел толстый важный купец. Он лениво щурился на зевак, понимая, что потенциальных покупателей среди них нет. Слишком дорого для собравшейся здесь публики.
Дети были европейцами, это было видно с первого взгляда. Их намеренно не переодели в мусульманские одежды. На всех были рубахи европейского кроя, очевидно, сшитые на заказ.
Двое мальчишек сидели на помосте, остальные стояли под взглядами толпы.
Исчезли все звуки, вместо них в ушах появился какой-то звон. В одно мгновение Мария поняла, что перед ней её земляки, бывшие крестоносцы. Глаза девочки расширились, взгляд заметался по лицам. А в следующую секунду кровь отхлынула от лица. Ей показалось, что она сейчас потеряет сознание.
Вместе с другими на помосте находился её брат. Она бы узнала его, переодетого в любую одежду, она бы узнала его в толпе из тысяч лиц. Маленький Патрик сидел в центре помоста, опустив голову. Очевидно, этот рынок был для него не первым, он научился не обращать внимания на толпу любопытных, ожидая момента, когда позовёт купец, и его станут ощупывать и рассматривать со всех сторон настоящие покупатели.
Дети на помосте между собой не разговаривали, они находились там вместе, но каждый стоял как бы по отдельности, у них больше не было общей судьбы.
Девочка не закричала. Не упала, осталась стоять, кожа на скулах посерела от бледности. Слышала только, как оглушительно бьётся сердце. Старик-шейх в этот момент оглянулся и посмотрел на внезапно остановившуюся девочку. Увидел расширенные до предела глаза. Проследил за её взглядом и заметил, что она впилась зрачками в светловолосого щуплого мальчишку лет восьми. Наверное, Мария даже не дышала, она словно ждала, что сейчас всё исчезнет, а она проснётся где-нибудь у себя в шатре.
— Узнала кого-то из друзей? — спросил шейх. — Эй, рабыня, проснись. Абдурашид, сходи-ка к купцу, узнай, что это за дети.
Мария его не услышала. Минуту или две она оставалась на месте. А затем, не помня себя, молча стиснув зубы, пошла к помосту. Наверное, со стороны она выглядела дико. Маленькая бедуинка с кричащими глазами, пробирающаяся сквозь толпу.
— Дети-христиане. Такие же, как ваша рабыня, — поговорив с купцом у дерева, почтительно доложил шейху один из мужчин его свиты. — Это перекупщик. Говорит, что везёт их из Александрии, купил там у какого-то торговца. Стоят очень дорого. Товар нежный, требует много расходов. Он говорит, что следит за ними: хорошо кормит, не оставляет долго на солнце, не наказывает плетьми, чтобы не портить кожу. Ваша рабыня будет стоить меньше. Перекупщик может её купить, если сойдётесь в цене. Но он сразу сказал, что больше сотни динаров не даст. Подвести девочку к нему, чтобы оценил?
— Не надо. Это не последний рынок. Скажите рабыне, чтобы шла на место. Мы возвращаемся к шатрам, — ответил шейх.
Возле помоста Марии дали простоять всего пару минут. Непонятно, что с ней происходило, но она молчала. Жадно, с каким-то безумием всматривалась в родное лицо, отмечая каждую чёрточку, ещё не веря, что всё это происходит на самом деле.
Патрик так и не поднял головы. Это когда ежеминутно, наперекор разуму, реальности и расстояниям ждёшь чуда, можешь что-то почувствовать и оглянуться по сторонам. Но Патрик, похоже, уже ничего не ждал. Его и сестру разделяло всего несколько метров, но сердце не подсказало. Да он, скорее всего, и не узнал бы Марию в бедуинской одежде с закрытым платком лицом. А через пару минут её уже уводили от помоста.
— Тебя зовёт шейх. Нельзя отходить от него. Будешь наказана. Мы возвращаемся в лагерь, — говорил посланный за ней бедуин, ведя девочку за локоть, причем его вторая рука залезла ей под платок, пальцы мяли и крутили ухо.
Если бы кто-нибудь потом спросил Марию, почему она не позвала брата, не подала ему знак, что она здесь, рядом с ним, она бы не ответила. Шла обратно в стан, как каменная, ничего не замечая и не слыша.
— Этот мальчик, светловолосый, кто он тебе? — спросил её по пути старик-вождь. Но девочка не ответила. С ней происходило что-то непонятное. Она продолжала молчать, ей казалось, что если она произнесёт хоть один звук, то не выдержит и закричит в полный голос. В лагере сразу пошла в свой шатёр, невзирая на то, что её звали к себе жены вождя, прибавив ко многим дерзостям ещё одну. В шатре плакала, захлёбываясь слезами. В её слезах было всё: и огромная, светлая, несказанная благодарность к небу, и жалость к брату, и дикий страх, что судьба может их снова развести по разным сторонам.
А затем, заплаканная, без накидки, с открытым лицом, вышла из шатра и со стальным сердцем направилась к шейху.
Наступал вечер. Седобородый старик сидел вместе с десятком мужчин у потухающего, обложенного камнями костра. Краснели поддёрнутые пеплом угли. Рядом стоял закопченный котёл с остывшими, недоеденными кусками мяса. Рабам нельзя было подходить к шейху без разрешения, при приближении девочки, сидящие рядом мужчины приподнялись, чтобы её остановить, но старик жестом позволил ей подойти.
— Там мой брат. Купи его, — глядя вождю прямо в глаза, сказала Мария.
Мужчины заулыбались. Сидящий по правую сторону от вождя ближайший родственник изумлённо поднял брови, показывая, что он возмущён запредельной наглостью рабыни. Старик молчал. Дальше должно было последовать короткое приказание разложить её на земле под кнут. Бедуины не торговцы, они управляли своим имуществом твёрдой рукой, дерзкую девчонку должны были запороть насмерть.
— Купи его! — пронзительно повторила Мария, и её лицо исказила судорога.
А затем произошло неожиданное. Девочка сделала шаг к костру, наклонилась и сунула правую руку по запястье в кучу красных, мерцающих углей. Идя к вождю, она не знала, что так поступит. Просто была больше не в силах терпеть невероятную душевную боль, превосходящее её возможности нервное напряжение. Боль физическая несла только облегчение. А может, она хотела показать всем, что готова на всё, на любые муки, что это только иллюзия, что кто-то властен над ней, что она сама способна сделать так, что уже не будет ни рабой, ни подарком, ни товаром.
Она не знала, сколько держала руку в углях. Стало дурно от запаха палёного мяса. Все молчали. По рукаву платья пробежали огоньки. Когда, наконец, её оттолкнули от костра, рука оказалась скрюченной, чёрно-красной от лопнувшей кожи, в искорках углей. Платье потушили хлопками. А она ничего не чувствовала, смотрела шейху в глаза и было в её взгляде нечто такое, что старику стало страшно.
Боли не было, боль пришла позднее, когда вождь поднялся и тихо сказал: «Отведите её в шатер. Пусть кто-нибудь из женщин смажет ей руку жиром и наложит повязку». Боль вилась кольцами, выворачивала сознание, в глазах плясали какие-то зелёные и красные пятна. Постанывая, нянча перевязанную руку, раскачиваясь из стороны в сторону, она просидела в шатре до утра, до того самого момента, когда её вновь позвали к вождю. Не знала решения о своей дальнейшей судьбе, не думала об этом.
И лишь когда увидела возле шатра шейха только что купленного и приведенного Патрика, не дойдя до него, прошептала: «Брат мой», и упала, потеряв сознание.
Авторитет шейха в племени был незыблем, старику не было нужды задумываться о том, как его поступки будут восприняты окружающими. Он мог себе позволить никому не объяснять причины своих решений.
— Зачем он купил этого христианина? — возмущались его жены, когда были одни. — Пошёл на поводу у рабыни. Да пусть бы она себя полностью сожгла в том костре. Продать её надо или убить. О Аллах, почему ты к ней так милосерден.
У бедуинов женщины должны безропотно принимать волю мужчины. Но это в идеале. На деле жёны всячески показывали вождю своё несогласие — взглядами, раздражёнными движениями. Милостивые поступки по отношению к себе они принимали как доброту, но доброта по отношению к другим воспринималась за слабость.
Какая-то обнаглевшая до предела рабыня на виду у всех родственников прижгла себе руку на углях, и он растаял, выложил триста динаров.
Чудеса именно так и происходят — через людей. Наверное, и сам шейх не сумел толком бы объяснить, почему он решил проявить сострадание к девочке, чужой для него по вере, к рабыне, которая не вызывала никаких чувств, кроме раздражения. Что-то произошло там, у костра, и дело было не только в безумном поступке, при других обстоятельствах суровый старик действительно приказал бы засечь ее плетьми. Но что-то было в её взгляде, как будто за неё просило само небо.
Небеса не приказывают. Воля неба действует в тиши, льна курящегося не погасит, трости надломленной не переломит. Сродняется с совестью человека, и ему самому хочется поступить правильно. Ночью шейх ворочался под шерстяным одеялом. Перед глазами стояла девочка, держащая руку в костре, и её наполненный безумной мольбой взгляд отгонял все другие воспоминания. Заснул лишь под утро. А когда проснулся, сразу приказал купить на базаре светловолосого мальчишку-христианина.
Мало того, вспомнилась древняя мудрость: если уж решил оказать милость, не просто исполни просьбу. Дай больше, чем у тебя просят, и твой поступок сочтут Божьим. Тем же днём приказал привести рабыню и мальчишку к себе.
— Восславьте милосердного Аллаха, — сказал старик Марии, когда детей привели к нему в шатёр. — Я отпускаю вас, вы больше не рабы. Можете идти, куда хотите. Можете попробовать вернуться домой, к своему народу. От крепости дорога идёт на север вдоль берега моря. Если пойдёте по ней, то когда-нибудь придёте в большие города, где корабли. Мои люди вас не тронут, но если по дороге кто-нибудь поймет, что вы христиане, то снова окажетесь в рабстве. Пусть твой брат переоденется в мусульманские одежды. На вот, возьми, — вождь протянул девочке мешочек с несколькими монетами. — На первое время хватит. Идите, и да поможет вам Аллах.
Маленький, похожий на взъерошенного воробья светловолосый мальчишка ещё не осознавал происходящее. С того момента, как в нескольких шагах от него какая-то бедуинка с перевязанной рукой произнесла по-французски: «Брат мой» и повалилась без сознания, с его лица не сходило глупое выражение, а к губам прилипла растерянная улыбка. Шейх заметил, что дети и в его шатре стараются стоять как можно ближе друг к другу. Девочка прижимала перевязанную руку к груди, а левой держала ладонь брата, пальцы мальчика вцепились в её руку, словно они оба нуждались в ежесекундном подтверждении, что все это происходит на самом деле, что рядом не призрак и это не сон.
— Идите, — повторил старик. — На севере Яффа. Я слышал, что туда заходят корабли христиан. Идите, пока я не передумал.
В глазах Марии стояли слёзы.
Мальчишка ещё ничего не понимал, но она понимала всё. Знала, что теперь они обязательно вернутся домой, ибо не мерой даёт Бог радость. Ангел когда-то говорил Стефану: «Я буду воплощаться в людей, чтобы тебе помочь», но девочка знала, что на самом деле этого не надо, в любом человеке есть добро, много добра, если не на всех, то хотя бы на некоторых хватит, надо только напомнить ему об этом. Спасая одного, спасаешь целый мир. Мальчик не мог, а вот она могла в полной мере оценить поступок старика. Кто способен на любовь, тот способен и на благодарность, потому что эти два главных в жизни слова рядом друг с другом.
Она поцеловала старику руку, лицо было мокрым от слёз, и рука тоже стала мокрой. Сказала только одно: «спасибо», но сказала так, что старик после этого целый день молчал, и после, до конца жизни, не сомневался, что поступил правильно. В этот момент перед глазами девочки вновь стояла икона с ликом Богородицы.
— Как мы попадём на корабль? Денег же не хватит, — сказал маленький Патрик после того как они вышли из шатра. На него за один день свалилось слишком много чудес, он не соображал, что говорит.
— Как-нибудь попадём, — улыбнулась сестра. — Попросимся, будем работать, отработаем плату. Не важно это. Пошли, брат, домой.
Позже, вспоминая рабыню, у которой даже имени не было, старик-вождь думал о том, как светло живётся людям, которым есть для чего жить. Тысячи мудрецов написали тысячи умных книг, пытаясь осознать смысл жизни человека, а оказалось, что все эти вопросы становятся пустыми и ненужными, если живёшь для других.
Весь путь до Яффы Патрику хотелось плакать от счастья. Деньги были, каждую ночь брат и сестра останавливались в каком-нибудь селении, просились на ночлег. Они не привлекали особого внимания, Патрик довольно сносно говорил по-арабски, его голову покрывала чалма, на теле халатик, на посторонний взгляд, дети-бродяжки, — идут себе, ну и пусть идут. Восьмилетний мальчик и девочка-бедуинка в чёрных одеждах, с повязкой на искалеченной руке, связанные вместе необъяснимой молчаливой близостью.
Патрик рассказал, что у араба-перекупщика их было двадцать человек. Через полгода араб продал его и ещё десяток детей другому купцу. Потом был еще один рынок, в Александрии. О судьбе оставшихся в Алжире детей с других кораблей брат ничего не знал. Распродали всех. Видел однажды на городском рынке поднятые на пики головы, выставленные на всеобщее обозрение. Семь отрубленных голов, все мальчишки, из каких отрядов — не знает, близко не подходил, было страшно. Говорили, что они отказались принять мусульманство.
Самому Патрику и тем, кто жил у перекупщика, переходить в ислам не предлагали.
Вот и всё. Не говорили брат и сестра друг с другом о том, как они жили всё это время. Пронзительность потерь, пустота одиночества, страхи, боль и тонкий росток веры, наперекор всему, раз за разом пробивающий себе дорогу где-то в темноте души, сколько не засыпай его камнями, — всё это не вмещается в слова. Не передать словами жизнь человеческую. Да это и не нужно.
На ночёвках Патрик брал ладонь сестры, укладывал себе под щеку и так засыпал, улыбаясь во сне. А Мария ещё долго не могла заснуть, с бесконечной любовью вглядывалась в лицо брата.
Патрик чувствовал, что сестра стала какой-то другой, словно повзрослела на много лет вперёд. Он так и не узнал, как оказался купленным бедуинами. На вопрос, что с рукой, сестра коротко ответила: «Случайно обожгла». Он даже не знал, что Мария видела его на базаре за день до чуда.
— А это откуда? — спрашивал брат, заметив на ее шее белый шрам. — Тебя душили?
Мария не ответила, молча улыбаясь, поглядывая на брата, и в её взгляде читалась бесконечная нежность, словно он так и остался крохотным младенцем. Прошлое стало для неё не важным, оно было и прошло, и нет его, есть только настоящее, дорога домой, а в будущем их ждёт то, что выстрадали.
— Ты знаешь, — как-то сказал мальчик, когда они отошли от Эль-Ариш на три дня пути. — Незадолго до нашей встречи я видел странный сон. Я видел наш двор, а по двору ходила какая-то женщина. Словно искала что-то. Без платка. Волосы растрёпаны. Одета в какие-то лохмотья.
— Это наша мама, — после долгой паузы произнесла Мария, и губы её дрогнули. — Она жива. Она нас ждёт.
На пятый день пути селения у дороги стали попадаться чаще, скоро должна была открыться Яффа. Брат даже не задумывался, что вот уже два дня они идут по Земле обетованной. А на рассвете, когда они должны были войти в город, сестра неожиданно свернула на пыльную дорогу, ведущую на восток.
— Нам не туда. Мы же спрашивали, — думая, что она ошиблась, окрикнул её Патрик.
— Яффа подождёт, — ответила Мария. А затем мягко добавила: Мы идем в Иерусалим. К Гробнице.
И брат, ни слова не говоря, пошёл рядом. Лишь с удивлением поглядывал на девочку. Она была единственная, кто воспринимал их поход чистым безумием, одна из всех, кто не хотел идти к гробнице. Словно изначально помнила слова ангела, сказанные женщинам, пришедшим искать тело убитого Господа, слова, которые после напишут на входе в пещеру: «Что вы ищите живого среди мёртвых? Его здесь нет. Он воскрес».
Со стальным терпением она ждала момента, когда брат попросится домой. А теперь, когда вот она, Яффа; когда прямо сейчас возле причала может стоять какой-нибудь корабль, отправляющийся во Францию, а следующего придётся ждать месяцами, и будущее вновь может стать неопределенным, она говорит: «Пойдем в Иерусалим». Ведь знает она, что не загорятся там никакие огоньки, не превратятся в небесный несказанный свет. Обманул их Стефан, нет там Господа — пусто в пещере.
— Не сомневайся, мы попадём домой, — улыбнулась сестра, словно читая его мысли. — Но вначале идем к Гробнице.
В ночь на пятнадцатое ноября 1214 года в пещере Гроба Господня находился один-единственный паломник.
В полной тишине под звёздным небом стоял разрушенный комплекс построек. В округе никого не было, местные жители не ходили сюда по ночам. Храм на скале выглядел пустым и заброшенным, подземные ходы завалены грудами битых камней. И лишь в самой пещере, в небольшой, высеченной в камне келье чувствовалась жизнь.
Теплился одинокий огонёк свечи. Мерцающее пламя освещало пустое каменное ложе, занимающее половину тесной пещеры, отблесками расходилось по стенам и сводам, вырисовывая в полумраке древние, полустертые рисунки и надписи. Ни лампад, ни подсвечников, ни расшитых золотом парчовых риз, ни драгоценных окладов, ни икон — ничего.
Лишь пустое ложе, где когда-то лежало завёрнутое в плащаницу тело распятого людьми Сына; да застывшие лужи из оплывшего воска тысяч сгоревших свечей.
Тихо в пещере. Паломник из Франции, два года добиравшийся до святыни, отрастивший по пути бороду, одетый в рваный мусульманский халат, стоял на коленях перед ложем, закрыв глаза, беззвучно шепча молитву.
Слова, которые он шептал, хранились в его сердце много лет, он освобождался от них, и по мере углубления в молитву на сердце становилось торжественно и тихо, как в самой пещере. Перед ним раскрывалась бесконечность, коридор тысячелетий. Погружённый в молитву, он не сразу заметил, как в гробницу со стороны полуразрушенного Притвора Ангела зашли двое детей.
Мальчишка заранее снял с головы чалму, в полумраке было видно, что волосы его светлого цвета. Девочка осталась в бедуинской накидке, но паломник как-то сразу сумел понять, что она тоже европейка.
Первоначально паломнику было неприятно их присутствие, он хотел остаться один, но дети стояли молча, ничем не нарушая великую тишину пещеры, и вскоре мужчина забыл об их присутствии, вновь погрузившись в молитву.
Лишь позже он вспомнит, что его что-то тогда поразило в виде детей, какая-то необыкновенная близость между ними, одинаковое выражение лиц, словно они все исполнили и теперь подводили черту.
Дети оставались в пещере до утра. За всё это время они не проронили ни слова. Патрик, не мигая, смотрел на мерцающее пламя свечи у изголовья. Вместо обещанного Стефаном зарева небесного огня гробницу освещал одинокий огонёк, но мальчику этого было достаточно. Пламя искорками отражалось в его зрачках.
Мелькали перед глазами картины: детские лица, поднятые вверх кресты из досок. Спокойно, с мудрой покорностью он перебирал в памяти весь их путь, от начала до конца, и думал: почему именно им довелось дойти сюда? Рядом стояла сестра, мальчик не знал, что Мария сделала для него. Но он чувствовал, что она его ангел-хранитель от рождения и до смерти, которая и из ада спасёт — если не сама, то через молитву.
А Мария благодарила. Всё ненужное, все прошлые страхи и боль слетели, как шелуха, сердце девочки было наполнено только одним — чувством тихой несказанной благодарности. И в этой глубочайшей мудрой благодарности всё становилось понятно, все события соединялись в единственно правильный узор. Как-то само собой пришло понимание, что только с благодарностью на сердце можно было прийти сюда, под вечные каменные своды, в самое сакральное место земли.
Матерь Божия была рядом, она это ощущала. Она не отреклась и знала, что Богородица с Сыном тоже от неё не отрекутся и в этой жизни, и в вечности. Шептала «спасибо» за себя, за брата, за маму. Знала, что мама дождётся их. Знала, что ей с Патриком придётся заново знакомиться с ней, учиться любить уже не образ, а её саму, и утешать её, и помочь ей простить себя.
Любовь всё покроет. А у неё любви хватит на всех.
Прошлое не имело никакого значения. Осталась одна благодарность, столько благодарности, что её не истратишь, не выскажешь в молитвах, её было так много, что она останется внутри навсегда.
Утром, прежде чем покинуть Гроб Господень, девочка достала сложенный цветной лоскут, бывший когда-то частью креста на рубахе. Не сорвала его во дворце, не сорвала в тюрьме, хранила, сама не зная зачем, после того как её переодели в арабскую одежду.
Достала и аккуратно положила возле стены, где виднелся выбитый рисунок корабля со сломанной мачтой и слова на латыни: «Господь, мы поднимаемся». Положила, как символ от всех детей, как знак того, что они, крестоносцы, всё-таки дошли.
Знала, что все убитые и замученные сейчас тоже здесь, стоят незримо в пещере в белоснежных одеждах, поднявшись в вечность по незримым ступеням лестницы в небо. Ей и брату не довелось одеться в белый виссон мучеников, их ждала другая награда.
Когда дети ушли, паломник из любопытства развернул сложенный лоскуток материи, пожал плечами и положил его обратно. Ему была неизвестна история детского крестового похода. Слышал раньше об ушедших в никуда детях, но не связал в уме историю о тысячах пропавших малолетних крестоносцев с появлением в гробнице мальчика и девочки с искалеченной, скрюченной, как птичья лапка, рукой. Шаги детей смолкли. В пещере вновь воцарилась тишина.
Много лет оставшемуся в живых монаху-францисканцу, тому самому, кто потом расскажет людям во Франции, что произошло с их детьми, будет сниться один и тот же сон. Идут и идут маленькие мечтатели по пыльной Марсельской дороге к морю. На их лицах предчувствие чуда. Там, во сне, монах уже знает, что скоро должно произойти, он пытается их остановить, но они не останавливаются. Монах кричит, умоляет их, забегает вперед, расставляя в стороны руки, но они проходят сквозь него, как сквозь воздух. Идут убитые, идут состарившиеся в рабстве, идут девочки из гаремов, больших и малых, со всех невольничьих рынков от Алжира до Сирии.
Во сне время путается, монах понимает, что и дети знают о том, что их ждёт впереди, но они всё равно идут и идут в небесный Иерусалим, поднимая над дорогой пыль, и в глазах их торжество, которого не понять нам, таким всезнающим взрослым.
Маленькие наивные человечки, сумевшие как-то вместить в себя всё лучшее, что есть в людях.
Сам монах примет мусульманство, благодаря чему останется жить, будет рабом султана, служа в дворцовой канцелярии. Он выучит арабский язык, отрастит бороду, будет знать наизусть целые суры из Корана, он убедит себя, что ислам — это единственно верная и самая справедливая религия, что Господь предал его и всех детей, надо отказаться от такого Бога.
Но чем больше он себя будет в этом убеждать, тем чаще перед глазами будет стоять пир во дворце султана и мальчик, ползущий под плетьми к иконе, чтобы её поцеловать, и тем сильнее монаху будет хотеться плюнуть на себя, когда он будет видеть свое лицо в отражении воды.
А когда ему подарят свободу, попросится на ближайший корабль, отплывёт на Родос, а затем во Францию. В Марселе исповедуется епископу, проявит раскаяние и, после наложения епитимии, бывшему монаху разрешат вернуться в лоно Церкви. До конца жизни он будет рассказывать о детях, оставшихся непоколебимыми в своей вере, и даже напишет письмо в Ватикан, чтобы детей признали святыми мучениками, но ответ из Ватикана так и не придет.
О детском походе будут говорить ещё несколько десятилетий. Со временем и эти разговоры уйдут в небытие. О детях забудут. Пожелтевшие свитки летописей останутся пылиться в архивах.
И лишь часовня на пустынном берегу острова Сан Пьетро да часы на колокольне городка Гамельн напоминают следующим поколениям о маленьких крестоносцах. Несколько раз в день часы на старинной булыжной площади начинают звенеть колокольчиками, дверцы открываются и прохожим являются деревянные фигурки детей, уходящие по кругу в вечность, вслед за идеей, чище, светлее и безумнее которой на свете ещё не было.
Полуслепой старец-монах из сардинского монастыря как-то сказал: «Всё для того, чтобы ангелов на небе стало больше». Может, и так.
Мелькнет время, оскудеет вера, купцы навяжут людям свои ценности, поклонятся народы золотому тельцу, и много надо будет ангелов-хранителей, чтобы защищать людей друг от друга.
Но всё это будет потом. А пока брат с сестрой уходили от окраины Иерусалима по пыльной дороге на запад.
Туда, где море, где корабли — где дом.