Гребень взяли, почти не встретив сопротивления. Несколько часовых противника, улепетывая вниз по склону, показали очень хорошую скорость. Шон сверху окинул взглядом лагерь буров. По всей долине мерцали разбросанные то здесь, то там костры. Вокруг них стояли люди и, задрав голову, смотрели вверх на гребень. Шон дал с дюжину мощных залпов, и они сразу рассеялись.
– Прекратить огонь! – зычным голосом приказал Шон. – Экклс, слушайте мой приказ: всем занять позиции. К нам совсем скоро пожалуют гости.
Буры успели выкопать вдоль гребня окопчики, и солдатам Шона это очень пригодилось: не прошло и десяти минут, как были установлены пулеметы и две сотни уцелевших бойцов встали по местам. Укрывшись за стенками из камня и земли, они приготовились и стали ждать, чем закончится срочно созванный в долине военный совет. Наконец дождались: послышались первые, едва слышные звуки приближающегося противника.
– Они уже близко, вахмистр. Без команды не стрелять.
Буры подкрадывались очень осторожно. Лишь когда между скалами уже различался их шепот, Шон решил, что противник достаточно близко и не стоит его поощрять на дальнейшее сближение: он скомандовал ударить беглым огнем из всех стволов, включая пулеметы. Буры ответили не менее горячо, а в самый разгар перестрелки к ним подключилась пушечка «гочгис» из долины. Первый снаряд пролетел над головой Шона всего в нескольких футах и разорвался в долине у него за спиной. Второй и третий легли прямо среди атакующих бурских стрелков, чем возбудили громкие протестующие вопли, и тогда пушкари, поняв, что их артиллерийское искусство не оценено по достоинству, обиделись, потеряли энтузиазм и умолкли на всю оставшуюся ночь.
Шон ожидал решительной ночной атаки, но скоро ему стало ясно: Леру прекрасно понимает, какие опасности ему грозят, если он введет в бой неподготовленные силы, да еще в условиях ночной темноты. Бурский командир удовлетворился тем, что всю ночь не давал Шону спать: его бойцы, сменяя друг друга, перестреливались с солдатами Шона с близкого расстояния, и эта дуэль продолжалась без перерыва. Шон уже стал сомневаться, мудро ли он поступил, предприняв свой бросок. Скоро рассвет, который застанет его отряд на скалистом гребне перед лицом численно превосходящего противника, к тому же с флангов его порядки не укреплены, линия обороны коротка, ее легко взять в клещи и простреливать с флангов чуть ли не насквозь. Шону вспомнилась битва за Спион-Коп, но и это воспоминание не принесло ему утешения. Можно, конечно, отступить обратно к реке, но от одной мысли об этом у него шевелились волосы. Если в ближайшее время не подойдет подкрепление, поражение окажется неизбежным – и лучше это случится здесь, на высотке, чем в прибрежной грязи. «Будем стоять здесь», – решил он.
На рассвете установилось временное затишье; иногда только постреливала пушка противника, снаряды взрывались в основном ниже по склону. Но Шон чувствовал усиление активности буров. Зловещий шорох и приглушенные звуки с обоих флангов подтвердили его худшие опасения. Но теперь возвращаться под защиту крутого речного берега было поздно, поскольку на фоне рассветного неба уже вырисовывались суровые очертания гор. Казалось, они совсем близко и намерения у них отнюдь не дружественные, как и у многочисленного невидимого врага, поджидающего, когда станет совсем светло.
Шон встал.
– Ложись за пулемет, – прошептал он одному из своих бойцов, уступая ему место.
Всю ночь он палил из этой чертовой неповоротливой штуковины, и от долгого держания рукояток пальцы его скрючились, а плечи невыносимо болели. Двинувшись вдоль линии своей обороны, он шевелил плечами, пытаясь размять их, и время от времени останавливался поболтать с лежащими на животе людьми, стараясь, чтобы его ободряющие слова звучали убедительно.
В их ответах он чувствовал уважение к нему как к солдату. Даже больше, чем просто уважение, – скорее глубокая симпатия и привязанность. Такое же чувство солдаты испытывали и к старому генералу Буллеру. Руководя военными действиями, он совершал много ошибок, у него случались большие потери, но его любили и шли за ним весело, с удовольствием. Шон дошагал до конца линии обороны.
– Как тут у вас? – тихо спросил он Саула.
– Пока нормально.
– Видел уже буров?
– Они довольно близко – пару минут назад слышал, как они разговаривали. Думаю, приготовились, как и мы.
– С нас хватит, пора кончать это дело.
Пора кончать это дело! Да, такое он примет решение. Когда начнется бойня, долго ли он должен заставлять их держаться, прежде чем запросит пощады и его бойцы встанут в самой позорной из поз, подняв лапки кверху?
– Шел бы ты лучше в укрытие, Шон. Скоро станет совсем светло.
– Интересно, кто за кем, черт возьми, тут присматривает? – усмехнулся Шон. – Я больше не хочу от тебя геройства.
Шон быстро направился обратно, к своему командному пункту на другом фланге.
Ночь над землей быстро рассеялась, и утро настало внезапно, как бывает только в Африке. Лагерь буров оказался пуст, они покинули его. Пушка там тоже отсутствовала. Шон понял, что и пушку, и лошадей буры отправили подальше, за следующий гребень, который находился как раз напротив их позиций. Он понимал и то, что скалистый склон под ним кишит бойцами противника и что они притаились и с флангов, а также, возможно, с тыла.
Не торопясь, как человек, который перед отправкой в долгое путешествие осматривается вокруг, Шон оглядел окружающие горы, небо над ними и долину внизу. В мягком утреннем свете картина открывалась великолепная.
Он посмотрел на узкий проход в долину, ведущий на покрытую травой равнину высокого вельда. И от удивления раскрыл рот. Его охватило такое волнение, что волоски на руках поднялись дыбом. Вход в долину перекрывала какая-то темная масса. Неверный свет раннего утра не давал разглядеть, что это такое. Не посадки же акации в виде удлиненного прямоугольника правильной формы, черного на фоне бледной травы! Причем эта плантация двигалась, меняла форму и вытягивалась. Ни дать ни взять Бирнамский лес, явившийся к холму Дунсинан[82].
Первые косые лучи солнца упали на верхушки горного кряжа и осветили огромную копьеголовую змею, засверкавшую тысячами ярких бликов.
– Конница! – заорал Шон. – Черт меня побери, вы только посмотрите туда!
Крик его был подхвачен и прокатился по всей линии обороны. Вопя и хохоча от дикой радости, солдаты принялись яростно палить по крохотным бурым фигуркам, которые вдруг побежали назад к сторожевым бурским пикетам, а те уже сами мчались галопом навстречу, и за каждым всадником на поводу скакало не менее дюжины лошадей.
И тут, покрывая радостные крики и стрельбу, топот копыт и панические вопли, громко запела сигнальная труба. «Бонни Данди»[83] – пела она ясным, высоким, призывным голосом, командуя общую атаку.
Винтовки Шона умолкли, радостные крики стихли. Один за другим его бойцы вставали и смотрели, как шеренги улан двинулись вперед. Сначала шагом. Потом рысью. Легким галопом. И вот уже перешли в полный галоп. Наконечники пик опустились. Они порхали на уровне пояса, как светлячки перед плотными темными рядами, и эта наводящая ужас лавина устремилась вдогонку за массой смешавшихся в кучу людей и бешено скачущих прочь лошадей.
Некоторые из буров успели вскочить на своих коней и удирали, бросаясь из стороны в сторону, как дичь перед охотником.
– Черт меня побери! – тихо проговорил Шон.
Видя, как атака достигла цели, он напряженно прислушивался, ожидая каких-то громких звуков. Но слышал только топот копыт, – не останавливаясь, не нарушая рядов, темные эскадроны, как горячий нож сквозь масло, прошли сквозь массу беспорядочно отступающих буров. Четко развернулись и пошли обратно. Отбросив сломанные пики, с саблями наголо, великолепные и непобедимые.
Шон увидел, как отчаянно уворачивался какой-то бур от преследующего его улана. Вот уже в самый последний момент он повернулся и присел, обеими руками закрыв голову. Улан привстал на стременах и нанес удар тыльной стороной сабли. Бур упал. Словно играя в поло, улан крутанул лошадь, зашел буру со спины, низко свесился с седла и еще раз ударил саблей человека, стоящего на коленях в траве.
– Пощады! – закричал Шон резким, пронзительным голосом, в котором звучали ужас и отвращение. – Пощадите их! Ради Христа, пощадите их!
Но конница не знает, что такое пощада. Она убивала безжалостно и хладнокровно, четко и аккуратно, как на учебном плацу. Р-раз, р-раз, поворот, р-раз – кровь стекает с клинка, весело играет рука, лошадь пляшет, копытами довершая дело, – и вот уже вся долина усеяна искромсанными, залитыми кровью телами.
Шон отвел взгляд от бойни и увидел, что остатки бойцов Леру рассеялись по пересеченной местности, там, где их не могут достать крупные лошади британской конницы.
Шон сел на камень и откусил кончик сигары. Пахучий дым помог ему очистить рот, а заодно и прочистить мозги, начисто выветрив вкус победы.
Через два дня Шон со своим отрядом входил в Чарльзтаун. Гарнизон громкими криками приветствовал их. Шон видел лица своих бойцов и улыбался. Еще полчаса назад они, несчастные, сгорбившись, тряслись в седлах чужих, взятых на время лошадей. Теперь же сидели выпрямившись и расправив плечи, им нравилось слушать радостные приветствия, слава пришлась им очень по вкусу.
Но улыбка на губах Шона скоро увяла: он вдруг увидел, насколько маленьким стал его отряд. Он оглянулся назад: за ними тащились пятнадцать фургонов, битком набитые ранеными.
«Почему… почему я не послал на гребень разведку?» – снова подумал он.