Руфь нашла свое счастье на ферме Лайон-Коп; она и сама такого не ожидала и даже не верила, что оно существует.
Прежде вся ее жизнь текла размеренно, подчиняясь правилам, установленным строгим, хотя и обожающим ее отцом, а потом точно так же Беном Голдбергом. Несколько лет, которые она прожила с Саулом Фридманом, промчались быстро и стали для нее счастливым временем, но теперь оно казалось столь же призрачным, как и воспоминания о детстве. Она всегда жила как в коконе, окруженная богатством, со всех сторон зажатая общественными запретами и необходимостью поддерживать репутацию семейства. Даже Саул относился к ней как к хрупкому ребенку, не давая ей возможности самой принимать решения. Жизнь ее текла безмятежно и однообразно и в то же время смертельно скучно. Всего лишь два раза она взбунтовалась: один раз, когда сбежала из Претории, и еще раз, когда сама отправилась к Шону в госпиталь. Словом, скука была ее постоянной спутницей.
А теперь вдруг она превратилась в хозяйку сложноорганизованного сообщества самых разных людей. Ощущение поначалу оказалось несколько ошеломляющим, и для разрешения самых разных ежедневно возникающих бытовых вопросов она по привычке обращалась к Шону.
– Давай договоримся с самого начала, – сказал ей в конце концов Шон. – Ты не говоришь мне, как я должен растить акацию, а я не стану советовать тебе, как управляться по дому. Так что ставь сама этот чертов буфет туда, где он лучше смотрится.
Сначала не очень смело, но потом со все возрастающей уверенностью и, наконец, с чувством гордой убежденности в своей правоте она превратила Лайон-Коп в уютное семейное гнездышко, где царили красота и комфорт. Жесткая трава и заскорузлый кустарник вокруг дома уступили место газонам и клумбам, стены самого дома засияли свежей белизной покраски. Полы желтого дерева в доме блестели, как полированные, отчего бухарские ковры и бархатные портьеры смотрелись еще эффектнее.
После нескольких чудовищных экспериментов кухня стала выдавать подряд такие произведения кулинарного искусства, которые вызывали у Майкла полный восторг, и даже Шон признавал их вполне съедобными.
Тем не менее, когда в твоем распоряжении не менее дюжины слуг, всегда остается время и для многого другого. Для чтения, например, для игр со Стормой, для верховых прогулок. На свадьбу Шон подарил ей четыре соловых, с золотым отливом, лошадки. Находилось время и для длительных визитов к Аде Кортни, а вместе с ней и к другим общим знакомым. Вдвоем они составляли гармоничное единство, и между ними установились узы крепче, чем между матерью и дочерью.
Появилось время для танцев и для барбекю, для веселья и для долгих тихих вечеров, когда они с Шоном сидели вдвоем на широкой веранде или у него в кабинете и разговаривали обо всем, что придет в голову.
Имелось время и для любви.
Благодаря верховой езде и долгим пешим прогулкам она обладала здоровым и крепким организмом, а природа наградила ее горячим темпераментом. Ее тело, облаченное в бархат, было словно создано для любви.
На безоблачном небосклоне ее счастья все же имелось одно темное облачко. Дирк Кортни.
Ее попытки найти с ним контакт, сблизиться и подружиться были встречены с угрюмой холодностью, а небольшие кулинарные уловки, к которым она прибегала специально ради него, были отвергнуты, и тогда она поняла причину его враждебности. Его глодала мучительная ревность, эта язва разъедала его изнутри, невидимая за милыми глазками и красивым личиком этого юноши. Руфь несколько дней думала, что она скажет, когда появится возможность поговорить с ним. Наконец случай представился: он зашел на кухню, когда она была одна. Увидев ее, он быстро повернулся, чтобы уйти, но она остановила его:
– Дирк, не уходи, прошу тебя. Мне надо с тобой кое-что обсудить.
Он медленно вернулся и подошел к столу. «Как он, однако, вырос за последний год», – подумала Руфь.
Дирк действительно сильно подрос, раздался в плечах, ноги стали крепкими и сильными, и сейчас он с рассчитанным пренебрежением выставлял вперед по-мужски узкие бедра, опираясь задом в крышку стола.
– Послушай, Дирк… – начала она и остановилась.
Ее вдруг охватила неуверенность в себе. Перед ней стоял уже не ребенок, как она представляла прежде. В его красивом лице ощущалась чувственность, и это ее беспокоило, а его движения напоминали повадки кота, и он сам хорошо понимал это. Ей вдруг стало страшно, и она судорожно сглотнула, прежде чем продолжить.
– Я понимаю, с тех пор как мы со Стормой поселились тут, жизнь твоя осложнилась. Я знаю, как сильно ты любишь отца, как много он для тебя значит. Но…
Руфь говорила медленно, она совсем забыла свою тщательно подготовленную речь, и теперь приходилось подбирать правильные слова. Она пыталась показать ему, что они не соперники в борьбе за любовь Шона, что все они – и она сама, и Майкл, и Сторма, и он, Дирк, – представляют собой единое целое, что их интересы не противоречат друг другу, что каждый из них дарит Шону свою любовь и получает от него свою особую долю любви. Она замолчала и вдруг поняла, что Дирк не только не сделал ни единой попытки понять ее, но и вообще не слушал.
– Дирк, ты мне нравишься… мне очень хочется тебе тоже понравиться.
Оттолкнувшись ягодицами от стола, Дирк выпрямился. Потом улыбнулся, и взгляд его медленно скользнул по ее фигуре сверху вниз.
– Ну что, теперь можно идти? – спросил он.
Руфь похолодела. Стало совершенно понятно, что примирения с ним не будет, что ей предстоит жестокая борьба.
– Да, Дирк, – ответила она. – Ты можешь идти.
Она поняла с неоспоримой ясностью, что от этого дрянного, испорченного мальчишки добра не жди и если в борьбе с ним она потерпит поражение, то он уничтожит и ее, и ее ребенка. И сразу страх сам собой куда-то испарился.
А Дирк, похоже, своим кошачьим инстинктом почувствовал в ней перемену. Ей на мгновение показалось, что в его глазах мелькнула искорка сомнения, неуверенности в себе, но он уже повернулся и ленивой походочкой вышел из кухни.
Руфь думала, что момент истины наступит довольно скоро, хотя и не сразу.
Каждый день они со Стормой совершали конные прогулки по плантациям – Руфь держала в руке повод ее лошадки. Их ожидало развлечение: в лабиринте дорог, вдоль и поперек рассекавших участки посадок, пользуясь неопределенными указаниями трудившихся там зулусов, как можно скорее отыскать Шона с Майклом, а найдя, угощать их кофе из термосов и бутербродами из корзинок. Все вчетвером спешивались и, усевшись под деревьями на мягкий ковер опавших листьев, устраивали пикничок.
В тот день, надев платье для верховой езды, с корзинкой в руке, Руфь вышла из кухни во двор. Молоденькая нянька-зулуска сидела в тенечке у кухонной стенки, кокетничая с конюхом. Стормы нигде не было видно.
– Где мисс Сторма? – резко спросила Руфь.
– Куда-то пошла… с нкозизаной Дирком.
Руфь сразу почувствовала щемящее предчувствие беды:
– Куда они пошли?
Нянька неопределенно махнула рукой в сторону конюшен и дворовых построек, рассыпанных по склону холма.
– Идем со мной, – приказала Руфь.
Поставив корзинку и подхватив одной рукой юбки, она побежала. Вот и первый ряд стойл. На бегу заглядывая в каждое, она спешила дальше. Заглянула в помещение для хранения корма с большими бетонными закромами, где пахло смешанным запахом овса, кормовой патоки, рубленой люцерны, а также резким ароматом навоза и смазанными жиром кожами. Выскочив на солнце, она бросилась к амбарам.
И тут до ее слуха донесся испуганный визг Стормы, всего один, но такой тонкий и до боли ясный, что, казалось, в наступившей тишине воздух все еще дрожит от него.
«В упряжной, – догадалась Руфь и бросилась туда. – Господи, молю Тебя, только не это! Не допусти! Молю Тебя! Молю Тебя!»
Она подбежала к открытой двери сарая с упряжью. Внутри благодаря толстым каменным стенам царил прохладный сумрак, и в первое мгновение Руфь не поняла, что происходит.
Сторма стояла, прижавшись спиной к стене в дальнем углу помещения; подняв руки, она пыталась защитить лицо растопыренными негнущимися пальчиками, похожими на перышки птичьего крыла. Сотрясаясь всем телом, девочка молча всхлипывала.
А перед ней, опустившись на корточки и со смехом протягивая к ней руку, словно предлагая подарок, сидел Дирк.
Руфь заметила, что нечто в руке у Дирка пошевелилось, и в ужасе застыла на месте. Вокруг его запястья обвилась змейка; вскинув головку и изогнув тело полупетлей, она тянулась к Сторме, и в растянутой, словно в улыбке, розовой пасти трепетало крохотное черное жало.
Руфь громко вскрикнула; Дирк сразу вскочил на ноги и развернулся к ней лицом, а правую руку спрятал за спину.
Сторма стрелой кинулась через все помещение и с жалобным плачем уткнулась лицом в юбку Руфи. Не сводя взгляда с Дирка, Руфь подняла ее на руки и крепко прижала к себе.
– Да это всего лишь rooi-slang![102] – снова засмеялся Дирк, но на этот раз как-то нервозно. – Они же неопасные… я просто хотел пошутить.
Он бросил змейку на вымощенный камнем пол и каблуком сапога раздавил ей голову. Потом отшвырнул ее ногой к стене и, раздраженно отбросив со лба черные локоны, двинулся к двери. Но Руфь преградила ему дорогу.
– Нянюшка, – сказала она, осторожно передавая ребенка зулуске, – отнесите мисс Сторму в дом.
Руфь закрыла за ними дверь и заперла ее на задвижку.
Теперь в помещении стало темнее, лишь два квадратных столба солнечного света, наполненные летающими пылинками, падали на пол из высоких окон, прорезая полумрак помещения; тишину нарушало только тяжелое дыхание Руфи.
– Я же только пошутил, – презрительно ухмыляясь, повторил Дирк. – Что, теперь побежите докладывать папе?
В стенах помещения торчали деревянные колышки, на которых висела упряжь и седельные принадлежности. А рядом с дверью – сыромятные пастушьи бичи Шона, восемь футов плетеной кожи, сужающейся к концу от толстой рукоятки. Руфь сдернула один из них и хлестнула им по полу между собой и Дирком.
– Нет, Дирк, докладывать твоему папочке я не побегу. Это дело касается только нас с тобой двоих.
– Что вы собираетесь делать?
– Собираюсь поучить тебя кое-чему.
– Интересно, как?
Уперев руки в боки, Дирк продолжал улыбаться. Под закатанными рукавами поблескивали, словно смазанные маслом, гладкие, коричневые от загара бугры бицепсов.
– А вот так, – ответила Руфь.
Она отбросила юбку в сторону, шагнула вперед и послала змеей извивающийся хлыст понизу; как только он обвился вокруг щиколотки Дирка, Руфь рванула плеть на себя. Потеряв равновесие, Дирк опрокинулся назад. Падая, головой ударился о стену и, ошеломленный, рухнул на пол.
Чтобы кнуту было где разгуляться, Руфь перешла в центр сарая. Злость ее, холодная, как сухой лед, придавала сил рукам, мышцы которых от ежедневных прогулок верхом стали крепки, злость ожесточила ее сердце и напрочь лишила всякой жалости. Теперь она, словно самка животного, отчаянно боролась за собственную жизнь и за жизнь своего детеныша.
Плетью Руфь научилась пользоваться еще в те времена, когда только осваивала верховую езду. Первый ее удар разорвал рубаху Дирка от плеча до пояса. Мальчишка злобно закричал и вскочил на колени. Следующий удар рубанул его вдоль спины, парализовав попытку встать на ноги. Еще один пришелся под коленки, выдернув из-под него обе ноги.
Лежа на животе, Дирк потянулся к стоящим у стены вилам, но и тут змея из плетеной кожи больно обвилась вокруг его запястья. Он снова вскрикнул и повернулся на бок, прижимая к груди раненую руку.
Руфь продолжала хлестать, но этот звереныш, корчась под ударами, постепенно полз по полу к ней, как раненый леопард, которому картечью парализовало нижнюю часть туловища. Руфь шаг за шагом отступала, и длинная плеть со свистом и щелканьем продолжала свою работу.
Она избивала его без всякой жалости, пока рубаха не изорвалась в свисающие с плеч и пояса клочья, под которыми виднелась гладкая белая кожа с жирными багровыми рубцами, исполосовавшими все его тело.
Руфь избивала его, пока крики мальчишки не превратились в визгливые вопли, которые сменились всхлипами.
Она била его до тех пор, пока он не остался лежать на полу, дрожащий, задыхающийся от стонов; он уже едва шевелился, кровь темными каплями сочилась из ран и капала на каменный пол.
Только тогда она сложила плеть и отворила дверь. Во дворе с молчаливым любопытством собрались все конюхи и домашние слуги.
Руфь отобрала четырех человек.
– Отнесите нкозизану в его комнату, – приказала она.
Помолчав, обратилась к одному из конюхов:
– Скачи и срочно отыщи нкози. Скажи, чтобы ехал как можно быстрее.
Шон приехал быстро. Обезумевший от тревоги, он чуть не сорвал дверь в комнату Дирка, вломившись внутрь. И остановился на пороге как вкопанный, с ужасом уставившись на спину Дирка.
Голый по пояс Дирк лежал на кровати лицом вниз, а Руфь трудилась над ним с губкой в руке. Рядом с ней на столе стоял тазик с водой, и в воздухе витал резкий запах антисептика.
– Боже мой! Что с ним случилось?
– Я немножко отхлестала его плеткой, – спокойно ответила Руфь.
Разинув рот, Шон посмотрел на нее, потом на Дирка:
– Так это сделала ты?
– Да.
Гнев перехватил Шону горло.
– Боже милостивый! Ты же изорвала его в клочки. Ты же чуть не убила его. Но почему?
– Так было надо.
Абсолютная уверенность в голосе Руфи и полное отсутствие раскаяния смутили Шона. Он вдруг засомневался, стоит ли здесь сердиться.
– Что он натворил?
– Я не могу тебе этого сказать. Это касается только нас двоих. Ты должен поспрашивать Дирка.
Шон быстро подошел к кровати и опустился на колени:
– Дирк… Дирки, мальчик мой, что случилось? Что ты такое натворил?
Дирк поднял лицо с подушки и посмотрел на отца:
– Так, чепуха. Не важно.
Он снова спрятал лицо в подушку, голос его зазвучал приглушенно, и Шон засомневался, что понял правильно.
– Что ты сказал? – переспросил он.
– Я сказал, что сам виноват, – отчетливо ответил Дирк после короткой паузы.
– Да-да, я так и понял.
Шон встал, явно озадаченный:
– Послушай, Руфь… я не знаю, зачем ты за мной посылала. Мне кажется, с ситуацией ты прекрасно справилась сама.
Подойдя к двери, он оглянулся, словно хотел что-то еще сказать, но передумал и, покачав головой, вышел.
В ночной тишине, уже перед тем, как уснуть, Шон уткнулся в щеку жены.
– Ты знаешь, мне кажется, сегодня ты сделала то, что мне следовало сделать много лет назад, – сказал он. И продолжил с сонным смешком: – По крайней мере, теперь никто больше не сомневается в том, кто хозяйка на ферме Лайон-Коп.