Суд над Дирком вызвал целую бурю негативных отзывов в прессе, и шансы Гарри Кортни на предстоящих выборах значительно поднялись. Ура-патриотические газеты загадочно писали о «неожиданной развязке, которую мыслящие люди могут только приветствовать, поскольку она дает истинную картину значимости обоих кандидатов от Ледибургского избирательного округа». И только либеральная пресса сообщала о поистине щедрой пенсии, которую компания «Ледибург Уоттл кооперейтив» назначила вдове и сироте Нормана ван Ика.
Но все знали, что Шон Кортни все еще далеко опережает своего соперника. Он не сомневался в поддержке двух сотен голосов тех, кто работает на его фабрике и в его имении, в голосах производителей коры и их наемных работников, а также доброй половины населения города и фермеров-скотоводов. Но так было до тех пор, пока на первой странице газеты «Питермарицбургский фермер и коммерсант» не напечатали эксклюзивное интервью с неким Арчибальдом Фредериком Лонгуорти.
Мистер Лонгуорти поведал, как под угрозой физической расправы и потери работы его заставили лжесвидетельствовать и оговорить самого себя в суде. Как после суда он был бесцеремонно, в ускоренном порядке уволен с работы. Правда, в чем именно его заставили оговорить себя, не сообщалось.
Шон срочно телеграфировал своим адвокатам в Питермарицбурге, чтобы те немедленно возбудили судебный процесс против названной газеты, обвиняя ее в клевете и очернении репутации, в оскорблении достоинства, в государственной измене – словом, в чем угодно, что только можно придумать. Потом, пренебрегая собственной безопасностью, он прыгнул в свой автомобиль и со скоростью тридцать миль в час помчался вслед за своей телеграммой. Прибыв Питермарицбург, он узнал, что мистер Лонгуорти дал свои показания под присягой, с благодарностью получил взамен пятьдесят гиней и, не оставив адреса, отбыл в неизвестном направлении. Нанести визит издателю газеты юристы Шону отсоветовали, чтобы он не подвергал себя опасности встречного иска по обвинению в рукоприкладстве. Пока в суде откроются слушания дела о клевете, пройдет не менее двух месяцев, а выборы уже на носу: осталось всего десять дней.
Шону оставалось только опубликовать во всех либеральных газетах пространное опровержение на целую страницу и с гораздо более умеренной скоростью вернуться восвояси в Ледибург. А там его ждала телеграмма из Претории. В ней Ян Пауль и Ян Ниманд сообщали, что в сложившихся обстоятельствах Шону предпочтительнее снять свою кандидатуру и отказаться от участия в выборах. Шон отправил такой горячий ответ, что стоило удивляться, как выдержали и не сгорели телеграфные провода.
Итак, словно пара в одной упряжке, Гарри и Шон Кортни устремились к финишной линии дня выборов.
Голосование происходило в помещениях Городского управления Ледибурга под бдительными взорами двух правительственных чиновников. Потом ящики с бюллетенями предстояло отправить в Питермарицбург, где на следующий день в здании городского совета будет произведен подсчет голосов и объявлены результаты.
На противоположных сторонах городской площади кандидаты от противоборствующих сторон поставили большие палатки, в которых избирателям подавали бесплатные закуски и напитки. По сложившейся традиции кандидат, который угощает большее число избирателей, наверняка проиграет. Избиратель не хочет вводить своего кандидата в дополнительные расходы и обычно пользуется услугами его противника. Однако в этот день оба кандидата израсходовали примерно одинаковое количество еды и напитков.
Уже вовсю чувствовалась угрожающая поступь надвигавшегося сезона дождей: в городе стояла душная жара, а солнечный луч, время от времени прорывавшийся сквозь почти сплошную пелену серых туч, обжигал, словно жар пылающей топки с открытой дверцей. Шон, одетый в костюм с жилеткой, потея от волнения, встречал каждого посетителя своей палатки, притворно радуясь ему как старому приятелю. Сидящая рядом с ним Руфь выглядела как лепесток розы, и пахло от нее не менее приятно. Сторма стояла между ними и на этот раз держала себя прилично. Дирка с ними не было: Шон нашел для него работу подальше, на ферме Лайон-Коп. И многие злопыхатели делали по этому поводу ехидные замечания.
Ронни Пай убедил Гарри не надевать военную форму. С ним на публике появилась и Анна; ей очень шло сиреневое платье и искусственные цветы. И только вблизи становились заметны неприятные морщинки вокруг рта и глаз и седые прядки в блестящей черной массе ее волос. Ни она, ни сам Гарри на противоположную сторону площади не смотрели.
Прибыл Майкл; сначала он поговорил с отцом, почтительно поцеловал мать, а затем пересек площадь – ему хотелось продолжить спор, который Шон прервал накануне вечером. Майкл хотел, чтобы Шон купил в прибрежной низине в районе Тонгаата десять тысяч акров земли и засадил ее сахарным тростником. Но хватило нескольких минут, чтобы он понял: сейчас об этом говорить бесполезно, – все его доводы Шон встречал искренним смехом и предложил ему сигару. Обескураженный, но непримирившийся, Майкл зашел в избирательную кабинку и разом решил проблему разрывающей его пополам лояльности: испортил свой бюллетень. Потом вернулся на фабрику в свой кабинет, чтобы пересмотреть и привести в божеский вид расчеты по сахару для новой атаки на Шона.
Ада Кортни весь этот день сидела дома на Проти-стрит. Она твердо отвергла любые призывы присоединиться к тому или другому лагерю и своим девушкам запретила даже думать о выборах. Любые политические разговоры в ее доме жестко пресекались. Шон попытался нарушить это правило, и она немедленно выставила его за дверь. И только когда вмешалась Руфь, а Шон униженно попросил прощения, ему позволили вернуться. Ей решительно не нравилась вся эта возня; она считала, что участие членов ее семьи в избирательной кампании, когда они не только выставляют свои кандидатуры на государственный пост, но, страшно сказать, соперничают друг с другом в этом, – дело неблагородное и унижающее их достоинство. Ее недоверие и глубочайшее презрение к правящим кругам и чиновникам родилось еще в те времена, когда городской совет решил поставить на Проти-стрит уличные фонари. На следующее их собрание она явилась, вооружившись зонтиком, и тщетно они пытались убедить ее в том, что уличное освещение не привлекает комаров.
Как бы то ни было, Ада стала единственным человеком в округе, кто саботировал выборы. С самого утра до пяти часов вечера, когда избирательный участок закрывался, площадь заполняли толпы, и, когда запечатанные урны для голосования с помпой отправили на железнодорожный вокзал, многие сели на этот же поезд и отправились в Питермарицбург, чтобы принять участие в официальном подсчете голосов.
День сопровождался всеобщим нервным напряжением, поэтому измотанные Руфь с Шоном, оказавшись в номере гостиницы «Белая лошадь», очень скоро уснули в объятиях друг друга. А к утру на город обрушилась великолепная гроза. Не сразу проснувшись, Руфь беспокойно зашевелилась во сне и вдруг поняла, что они с Шоном дождались наконец своего часа. Шон проснулся одновременно с ней, и ему хватило всего нескольких секунд, чтобы понять, что происходит. Он оказался не менее ошарашен, и оба тут же энергично принялись за дело. Уже на рассвете Руфь не сомневалась, что зачала сына, хотя Шону казалось, что говорить с такой уверенностью еще рановато.
Приняв ванну, все еще охваченные свежим чувством близости, они позавтракали в постели. Руфь, в белой шелковой рубашке, с блестящей массой черных волос, распущенных по плечам, с белой кожей, светившейся так, словно ее только что натерли щеткой, являла собой само очарование и действовала на Шона крайне возбуждающе. Поэтому неудивительно, что в городскую управу они явились довольно поздно, заставив сторонников Шона изрядно поволноваться.
Подсчет голосов был в полном разгаре. В огороженной канатами части зала за столами, заваленными стопками небольших листочков бумаги розового цвета, молча сидели члены избирательной комиссии. Над каждым столом висела табличка с названием района и именем кандидата, а между столами расхаживали бдительные наблюдатели.
Все остальное пространство зала заполняла гудящая, шевелящаяся толпа мужчин и женщин. Перед тем как эта толпа поглотила их, Шон успел мельком заметить Гарри с Анной, которые с трудом двигались сквозь давку. Следующие минут десять он подвергался процедуре многочисленных рукопожатий, похлопываний по спине и устных пожеланий удачи, прерванных звоном колокольчика и наступившей наконец полной тишиной.
– Результаты выборов в Законодательное собрание от Ньюкасла…[105] – громко провозгласил перед затаившим дыхание залом тоненький голос, – мистер Роберт Сэмпсон – девятьсот шестьдесят восемь голосов. Мистер Эдвард Саттон – четыреста двадцать три голоса…
Все остальное потонуло в громе радостных восклицаний и стонов. Сэмпсон являлся кандидатом от Южно-Африканской партии, и Шон быстро пробился к нему сквозь окружающую толпу.
– Молодец, чертяка, старый вояка! – крикнул он, шлепнув его ладонью между лопатками.
– Спасибо, Шон. Похоже, у нас все идет как по маслу – я и не ожидал такого отрыва!
Они радостно пожали друг другу руки.
Утро продолжалось, интервалы напряженной тишины на фоне негромкого гула толпы после объявления каждого результата сменялись аплодисментами. Уверенность Шона в своей победе росла, его партия получала каждое ожидаемое ими место и даже то, которое они, заранее примирившись с этим, считали потерянным. Но вот снова раздался звон колокольчика, и все тем же бесстрастным голосом председатель избирательной комиссии наконец провозгласил последний результат:
– Результат выборов в Законодательное собрание от Ледибурга и низовья Тугелы…
Шон почувствовал в животе холодную пустоту – его охватило дурное предчувствие, сердце болезненно сжалось. Он ощутил, как застыло, одеревенело тело стоящей рядом Руфи, и нащупал ее руку.
– Полковник Гаррик Кортни – шестьсот тридцать восемь голосов. Полковник Шон Кортни – шестьсот тридцать один голос.
Ладонь Руфи крепко сжала его руку, но Шон на это пожатие не ответил. Оба стояли не шевелясь, как единственный крохотный островок среди бушующей бури криков и отчаянных стонов.
– Я думаю, нам стоит вернуться в гостиницу, дорогая, – тихо сказал Шон.
– Да, – так же тихо ответила она печальным, беспомощным голосом.
Руфь с Шоном двинулись к выходу, и толпа расступалась, давая им дорогу. С обеих сторон прохода на них смотрели лица, выражающие сожаление, радость, любопытство, равнодушие и торжествующее злорадство.
Они вышли на солнечный свет, пересекли улицу и направились к ряду наемных экипажей, а за спиной слышался приглушенный шум голосов – на расстоянии он казался криками диких животных.
Шон помог Руфи сесть в экипаж и собирался уже занять место рядом с ней, но вдруг вспомнил, что следовало бы сделать еще кое-что. Он поговорил с возницей, дал ему денег, потом повернулся к Руфи:
– Прошу тебя, дорогая, поезжай одна и дождись меня в номере.
– А ты куда?
– Должен же я поздравить Гарри с победой.
Плотно окруженный людьми Гарри все-таки заметил, как к нему приближается Шон, и сразу невольно напрягся – его совсем измучила не дающая душевного покоя внутренняя борьба между ненавистью и любовью к этому человеку.
Улыбаясь, Шон остановился перед ним.
– Молодец, Гарри! – сказал он и протянул ему руку. – Ты победил в тяжелой открытой борьбе, и я хочу пожать тебе руку.
Гарри выслушал эти слова, тщательно, с возрастающим пониманием обдумал их смысл и нашел, что они справедливы. Да, он боролся с Шоном и победил его. И этого никто уже у него не отнимет. Даже Шон. «Я его одолел, – подумал он. – В первый раз в жизни!»
Эта мысль принесла ему столь глубокое душевное наслаждение, что Гарри довольно долго не мог шевельнуться, тем более что-то сказать в ответ.
– Шон… – начал он и задохнулся, обеими руками схватил протянутую братом руку и с отчаянной силой сжал ее. – Шон, может быть, теперь… – прошептал он, – я бы хотел… то есть когда вернемся в Ледибург…
Он густо покраснел и замолчал. Быстро отпустив руку Шона, сделал шаг назад.
– Я подумал… может, как-нибудь выберешься в Теунис-Крааль, – промямлил он, – когда будет время. Все-таки наш с тобой родной дом… Господи, сколько воды утекло… У меня сохранился старый папин…
– Ни в коем случае! – перебив мужа, вдруг прошипела Анна.
Братья совсем не заметили, как Анна пересекла зал и неожиданно появилась рядом с Гарри. Глаза ее, окруженные затейливым узором морщинок, сверкали ненавистью на мертвенно-белом лице.
– Ни в коем случае, – снова прошипела Анна. И, взяв Гарри за руку, скомандовала: – Пойдем со мной.
Гарри покорно последовал за ней. Но все-таки обернулся, и в глазах его читалась отчаянная мольба. Он словно молил брата понять его и простить за эту слабость.