Вернувшись в Ксанаду, Шон нашел Даффа там же, где он его оставил: в кресле в гостиной. В руке тот сжимал пустую бутылку, но был в совершенной отключке. На залитой бренди жилетке три пуговицы были расстегнуты. Он весь сжался в большом кресле и казался совсем маленьким. Вьющиеся волосы падали на лоб, несколько смягчая избороздившие лицо резкие морщины. Шон разжал ему пальцы, сжимающие горлышко бутылки, и Дафф беспокойно пошевелился, что-то бормоча и мотая головой.
– Маленьким мальчикам пора в постельку, – сказал Шон.
Он поднял Даффа и перекинул через плечо. Тот икнул, и его немедленно и обильно вырвало.
– Вот так, правильно, покажи Градски, что ты думаешь про его чертов ковер, – поддержал его Шон. – Давай еще разок, пожелай ему счастья и радости, только не мне на сапоги.
Дафф послушно повторил, а Шон, посмеиваясь, понес его наверх. С Даффом, повисшим на плече, он остановился на верхней площадке и попытался проанализировать собственные чувства. На душе было радостно, а все остальное – пошло оно к чертям собачьим. Смешно и нелепо, конечно, радоваться, когда с тобой случилась этакая беда. Все еще удивляясь самому себе, он двинулся по коридору и вошел в комнату Даффа. Свалив компаньона на кровать, стащил с него одежду и завернул в простыню. Затем принес из ванной комнаты эмалированный тазик и поставил рядом с кроватью:
– Это тебе на всякий случай, мало ли… спокойной ночи. Завтра в путь, далеко-далеко.
На верхней площадке он снова остановился и посмотрел на мраморные ступеньки, ведущие в роскошный вестибюль. Он покидает все это навсегда – казалось бы, чему тут радоваться. Он громко рассмеялся. Возможно, потому, что стоял перед лицом полного уничтожения и в самое последнее мгновение сумел все изменить, избежал худшего, а поражение смог превратить в победу. Победу маленькую, конечно, и жалкую, однако сейчас они с Даффом были по крайней мере в не худшем положении, чем когда прибыли в Рэнд. В этом ли кроется причина его радости? Шон подумал хорошенько и понял: так-то это так, но все же не вполне. Было еще одно чувство – чувство освобождения. Он должен идти вперед, и своим путем: он отправится на север – открывать новые земли. Он уже ощущал некую внутреннюю дрожь, предвкушая новое будущее.
– На пятьсот миль вокруг ни одной шлюхи, ни одного биржевого маклера, – проговорил он вслух и усмехнулся.
Шон перестал искать слова, описывающие его чувства. Эмоции – штука неуловимая, черт бы их побрал. Кажется, ты ее ухватил, вот она у тебя в руках, но она меняет форму, и сетка из слов, которую ты готов на нее накинуть, уже никуда не годится. Пускай свободно живет в груди, надо только принимать ее и радоваться ей.
Он сбежал вниз по ступенькам и, пройдя сквозь кухонные помещения, оказался на дворе конюшен.
– Мбежане! – закричал он. – Где ты, черт возьми!
Из помещения для слуг послышался стук упавшей табуретки, и дверь одной из комнат распахнулась.
– Нкози, в чем дело?
Настойчивая интонация в голосе Шона встревожила зулуса.
– Какие шесть лошадей у нас лучшие?
Мбежане назвал их по именам, не делая попыток скрыть любопытство.
– Все просолены против наганы?[38]
– Все, нкози.
– Хорошо. Завтра, еще засветло, они должны быть готовы. Две оседланы, остальные вьючные.
Мбежане сразу заулыбался:
– Неужели мы едем на охоту, нкози?
– Очень может быть, – согласился Шон.
– И надолго, нкози?
– Как думаешь, навсегда – это долго? Попрощайся со всеми своими женщинами, возьми с собой кароссу и копья, и вперед… посмотрим, куда приведет нас дорога.
Шон вернулся в спальню. Чтобы собрать вещи, ему хватило получаса. Посреди комнаты выросла куча отбракованной одежды, а то, что он решил взять с собой, составило лишь половину вьюка для лошади. Он впихнул это все в две кожаные переметные сумы. В дальнем углу какого-то шкафа он нашел свою овчинную куртку и бросил на кресло вместе с кожаными бриджами и шляпой из мягкого фетра, с широкими опущенными полями – все это он наденет утром. Потом спустился в кабинет и произвел смотр ружейной пирамиды, причем фасонным двустволкам непонятно какого калибра внимания не уделил. Выбрал пару дробовиков и четыре винтовки Манлихера.
Потом отправился попрощаться с Кэнди. Она была у себя и на стук в дверь сразу открыла.
– Уже слышала? – спросил он.
– Да, весь город уже знает. Ох, Шон, мне так жаль… Заходи. – Она придержала для него открытую дверь. – А как Дафф?
– Очухается и будет в порядке. Сейчас он пьян вдрабадан и спит без задних ног.
– Я пойду к нему, – быстро сказала она. – Сейчас я ему очень нужна.
Вместо ответа Шон поднял бровь и смотрел на нее до тех пор, пока она не опустила глаза.
– Нет, пожалуй, ты прав. Может, потом, позже, когда пройдет первое потрясение. – Она посмотрела на Шона и улыбнулась. – Думаю, тебе надо выпить. Небось тоже несладко.
Она подошла к шкафу. Синий халат обтягивал ее женственные крутые бедра и открывал сверху щель между полными грудями. Шон смотрел, как она наливает и несет к нему стакан. Какая красивая, подумал он.
– Ну, Кэнди, прощай и до новых встреч. – Шон поднял стакан.
Голубые глаза ее расширились и потемнели.
– Не понимаю. Ты это о чем?
– Мы уезжаем, Кэнди. Завтра уезжаем, рано утром.
– Ты что, шутишь?
Но она уже поняла, что он и не думал шутить. После такого заявления и сказать нечего. Он допил бренди, они еще немного поговорили, и он поцеловал ее на прощание.
– Будь счастлива, прошу тебя, – сказал он.
– Постараюсь, – ответила она. – Возвращайтесь скорее… хоть когда-нибудь.
– Только если пообещаешь выйти за меня. – Он улыбнулся.
Кэнди ухватила его за бороду и потаскала ее из стороны в сторону:
– Пошел к черту! Смотри поймаю тебя на слове.
Шон поскорей ушел: он знал, что она сейчас станет плакать, а он терпеть не мог женских слез.
Наутро Дафф под руководством Шона собрал вещи. Каждому указанию он следовал молча, с каким-то смущенным послушанием, отвечал, только когда Шон к нему обращался, а так замкнулся в себе, словно укрылся в раковине молчания. Когда закончились сборы, Шон велел ему взять свои сумки и повел вниз, где в прохладном сумраке еще не наступившего дня уже ждали лошади. А с ними в темноте маячили четыре мужские фигуры. Шон немного поколебался, не решаясь сразу выходить во двор.
– Мбежане! – позвал он. – А это кто еще тут с тобой?
Они шагнули вперед, вступили в полосу света из открытой двери, и Шон усмехнулся:
– А-а-а, Хлуби, знатное брюхо! Нонга! А это ты, Кандла?
Перед ним стояли те, кто работал рядом с ним в траншеях «Глубинных горизонтов Кэнди», кто орудовал лопатой, добывая ему состояние, а также копьями, защищая раскоп от первых хищников. А уж как они были рады, что Шон их вспомнил, что он их узнал! Они окружили его, широко улыбаясь белозубыми улыбками, как умеют улыбаться только зулусы.
– Каким ветром вас сюда занесло в столь ранний час, а, негодяи? – спросил Шон.
– Нкози, – ответил за всех Хлуби, – мы слышали речи о дальней дороге, и ноги наши загорелись; мы слышали речи об охоте и всю ночь не могли уснуть.
– Платить вам, ребята, мне нечем, – угрюмо ответил Шон, резкостью прикрывая вдруг вспыхнувшую в груди любовь к этим людям.
– А мы разве говорили о плате? – с достоинством проговорил Хлуби.
Шон кивнул – именно этих слов он от них и ждал.
– Пойдете ли вы со мной, когда узнаете, что на мне лежит печать тагати? – Он употребил зулусское слово, означающее колдовство. – Пойдете ли вы за мной, зная, что я оставляю за собой мертвых, скорбь и печаль?
– Нкози, – важно ответил ему Хлуби, – когда лев проголодался, всегда кто-то умирает, но мяса хватает и для тех, кто идет за ним.
– Ну, раскудахтались, как старухи за кружкой пива, – сухо заметил Мбежане. – Хватит болтать, лошади застоялись.
Они двинулись в путь по дороге, ведущей к имению Ксанаду; они ехали между рядом палисандровых деревьев и широкими ровными лужайками. Позади остался дворец, серый и неосвещенный, тонущий в полумраке утра. Свернув на дорогу к Претории, они поднялись на гребень и остановились на самом верху, чтобы осмотреть лошадей. Отсюда, с вершины, путники бросили последний взгляд на долину. Ее окутал густой туман раннего утра, только верхушки надшахтных копров торчали из серой пелены. Едва туман стал покрываться позолотой низкого солнца, выпустившего первые лучи, как зловеще завыли гудки шахт.
– Почему не остались еще хоть на недельку? Может, придумали бы что-нибудь, – тихо проговорил Дафф.
Глядя вдаль на покрытый позолотой туман, Шон молчал. Вид, открывшийся перед ним, был прекрасен. Туман скрыл изборожденную шрамами землю, закутал камнедробилки – для жадного и злого города это был самый подходящий покров. Шон повернул лошадь в сторону Претории и шлепнул ее по шее свободным концом поводьев.