В ноябре место стоянки они меняли три раза, держась южного берега реки и следуя вверх по течению, к западу. Фургоны, которые они освободили от слоновой кости возле первого водопоя, снова постепенно наполнялись, поскольку охота по берегам реки была удачной. Остальная земля высохла, но теперь каждый следующий день обещал скорое облегчение.
Облака, разбросанные по всему небу, стали собираться вместе, образуя округлые, с темной каймой по краям массы или сливаясь в величественные грозовые тучи. И вся природа, казалось, находится под впечатлением их растущего величия. По вечерам солнце обряжало их в царский пурпур, а днем их развлекал ветерок, множеством вихрей исполняя на земле пляски дервишей. Приближался сезон дождей.
Шону нужно было принимать решение: пересечь Лимпопо и, когда река выйдет из берегов, отъехать подальше к югу – или оставаться на месте и не беспокоить своим присутствием землю по ту сторону реки. Принять решение оказалось не трудно. Они нашли место, где оба берега реки слегка понижались и выравнивались, разгрузили первый фургон и разбились на две команды. Потом все вместе, громко подбадривая быков, погнали их вниз по крутому склону в русло реки. Фургон подпрыгивал сзади, пока не достиг песчаного дна; под невероятным углом склонившись набок, он застыл на месте: колеса по ступицу утонули в песке.
– Хватайтесь за спицы! – крикнул Шон.
Все бросились к колесам и, налегая на спицы, заставили их вращаться. Но половина быков, потеряв твердую опору под ногами, стояла на коленях, не находя сил подняться.
– К чертям его, – сказал Шон, со злостью глядя на фургон. – Распрягайте быков и ведите их обратно. Берите топоры.
За три дня они проложили через русло реки гать из толстых, положенных поперек веток. За два следующих дня переправили фургоны и слоновую кость на противоположный берег. Когда на руках перетащили и поставили в круг последний фургон, Шон объявил выходной, и на следующее утро все спали сколько хотели.
Когда Шон вышел из своего фургона, солнце стояло уже высоко. Долго провалявшись в постели, он был мрачен и раздражителен. Широко зевнув, Шон потянулся, раскинув руки, будто на распятии. Проведя языком по полости рта, поморщился: это оказалось невкусно, потом поскреб грудь, и волосы под пальцами заскрипели.
– Кандла, где мой кофе? Я умираю от жажды, а тебе наплевать?
– Нкози, сейчас вода закипит.
Шон крякнул и направился к костру, где уже сидели на корточках Мбежане и остальные, наблюдая за манипуляциями Кандлы.
– Хороший получился лагерь, Мбежане. – Шон, подняв голову, посмотрел на плотный шатер листьев сверху.
Начинался жаркий день, а в тени этой зелени было прохладно. В широко раскинувшихся ветвях громко жужжали рождественские жуки.
– И для скота неплохое пастбище, – согласился Мбежане и протянул Шону раскрытую ладонь. – Смотри, что я нашел в траве. Здесь уже кто-то стоял.
Шон взял у него осколок фарфоровой посуды с голубым узором в виде фигового листка. Странно, подумал он. Откуда взялся здесь, в пустыне, этот маленький кусочек цивилизации? Он озадаченно повертел осколок в пальцах.
– Вон там, возле того дерева, старое кострище, и еще я нашел колеи фургонов, там же, где переправлялись и мы.
– Давно это было?
Мбежане пожал плечами:
– Около года назад. В следах от колес выросла трава.
Шон опустился в кресло. Не очень-то приятное известие. Он поискал причину этого чувства и, усмехнувшись, понял, что это ревность: на земле, которую он привык считать своей, были чужаки. От этих колесных следов годовой давности у него возникло ощущение, будто вокруг толпа народу. Но тут же появилось и противоположное чувство: он уже истосковался по обществу своих, белых людей. В сердце закралось страстное желание увидеть лицо белого человека. Странное чувство жажды получить то, что неприятно.
– Кандла, когда ты мне дашь кофе? Или прикажешь до ужина ждать?
– Уже готово, нкози.
Кандла добавил в кружку немного коричневого сахара и, помешав палочкой, вручил Шону. Шон взял кружку обеими руками, подул на горячий напиток и стал отхлебывать, громко вздыхая после каждого глотка.
Зулусы толковали о своем, угощая друг друга содержимым табакерок, и каждое замечание встречалось хором голосов.
– Это правда, это правда, – с серьезными лицами повторяли они и тянулись за понюшкой.
Вспыхивали и споры, но несерьезные, которые быстро стихали, и снова продолжалась неторопливая, плавная беседа. Шон слушал их, иногда вставлял и свое слово или что-нибудь рассказывал, пока желудок не подсказал ему, что неплохо было бы и подзакусить. Кандла тут же принялся готовить завтрак, остальные критически наблюдали и давали советы – безделье сделало их не в меру болтливыми.
Кандла уже почти закончил зажаривать крупную цесарку к удовольствию всей компании, хотя Мбежане считал, что мало посолено, как вдруг сидящий напротив Нонга вскочил на ноги и вытянул руку к северу. Шон прикрыл ладонью глаза и посмотрел, куда указывал зулус.
– Черт побери! – сказал он.
– Ага! Ага! Ага! – закивали его верные слуги.
Между деревьями прямо в их сторону скакал на лошади белый человек. Он ехал легким галопом, с длинными стременами, удобно откинувшись в седле. Когда незнакомец был уже достаточно близко, Шон смог разглядеть густую рыжую бородищу, закрывающую всю нижнюю часть лица. Это был крупный мужчина; высоко закатанные рукава рубахи открывали толстые, сильные руки.
– Здравствуйте! – крикнул Шон и радостно пошел навстречу незнакомцу.
Подъехав к лагерю, всадник натянул поводья. Он неуклюже спешился и схватил протянутую руку Шона. Косточки Шона так и хрустнули от мощного рукопожатия.
– Здорово, дружище! Как дела?
Он говорил на африкаансе. Голос был под стать размерам его фигуры, и ростом он был не ниже Шона. Оба безжалостно жали друг другу руки, смеялись, и обычные, формальные слова приветствия звучали вполне искренне.
– Кандла, тащи сюда бутылку бренди! – крикнул Шон через плечо, а потом снова обратился к буру: – Добро пожаловать, вы успели как раз к обеду. Выпьем по стаканчику, раз такое дело. Черт возьми, как приятно снова увидеть белого человека!
– Так вы тут только один белый?
– Да… проходите, дружище, садитесь.
Шон разлил напиток, и бур взял свою кружку.
– Как вас зовут? – спросил прибывший.
– Кортни, Шон Кортни.
– А меня – Ян Пауль Леру. Рад познакомиться, минхеер.
– За ваше здоровье, минхеер, – ответил Шон, и они выпили.
Ян Пауль рукой вытер усы и резко выдохнул, наслаждаясь вкусом бренди.
– Хорошо пошло, – сказал он и протянул свою кружку.
И начался взволнованный разговор – от долгого одиночества и бренди языки развязались, каждому хотелось рассказать сразу все и задать сразу все вопросы – неожиданные встречи в буше всегда происходят именно так. Между делом Шон подливал себе и гостю, и бутылочка скоро опустела.
– Скажи, а где же твои фургоны? – спросил Шон.
– Идут за мной, в часе, а может, в двух позади. Я поехал вперед, чтобы найти реку.
– И сколько вас человек?
Шон смотрел ему в лицо, наслаждаясь каждым звуком беседы.
– Отец, мать, моя младшая сестренка и жена… кстати, чуть не забыл. Вам лучше убрать отсюда свои фургоны.
– Что? – не сразу понял его Шон.
– Это мое место, я тут всегда распрягаюсь, – пояснил бур. – Видишь, здесь у меня был костер… это мое место.
Улыбка сразу исчезла с лица Шона, голос тоже изменился.
– Слушай, бур, оглянись вокруг, вся Африка перед тобой. Выбирай, места всем хватит, но меня не трогай.
– Но это мое место. – Ян Пауль даже слегка покраснел. – Когда я возвращаюсь, всегда останавливаюсь на одном и том же месте.
За несколько секунд добрая атмосфера встречи нарушилась. Ян Пауль резко встал и направился к лошади. Нагнулся и подтянул подпругу, дернув за ремень так свирепо, что бедная лошадь чуть не потеряла равновесие. Он вскочил в седло и посмотрел на Шона.
– Убирай свои фургоны, – сказал он. – Сегодня вечером я разбиваю здесь лагерь.
– Может, поспорим? – угрюмо спросил Шон.
– Посмотрим! – злобно ответил Ян Пауль.
– Обязательно, – согласился Шон.
Бур развернул лошадь и поскакал прочь. Шон смотрел ему в спину, пока гость не исчез между деревьями, и только потом дал волю злости. Доводя себя до исступления, он в ярости метался по лагерю, нарезал круги, время от времени останавливаясь и нетерпеливо бросая взгляд туда, откуда должны были появиться фургоны бура. Но под внешними проявлениями злости и негодования в нем закипало дьявольски заманчивое предвкушение драки. Кандла принес ему поесть и по всему лагерю бегал за ним с тарелкой. Шон нетерпеливо отмахивался и продолжал свое патрулирование: скорей бы, ох, скорей бы как следует подраться!
Наконец вдали послышалось щелканье кнута и донеслось едва слышное мычание, на которое сразу же отозвались волы Шона. Дружно залаяли собаки.
Шон подошел к фургону, стоящему с северной стороны лагеря, и прислонился к нему с напускным безразличием.
Из-за деревьев показалась длинная вереница фургонов, которая направилась прямо к нему. На высоких козлах переднего он разглядел какие-то яркие разноцветные пятна. Женские платья! Обычно, завидев такое, Шон настораживался и ноздри его начинали раздуваться, как у породистого племенного жеребца, но сейчас все его внимание было сосредоточено на более крупном из двух верховых эскорта.
Ян Пауль пустил лошадь в легкий галоп и обогнал отца. Шон сжал кулаки, превратив их в увесистые кувалды, и внимательно наблюдал за его приближением. Ян Пауль сидел в седле прямо и остановил лошадь в десятке шагов от Шона; большим пальцем, толстым и коричневым, как жареная сосиска, он сдвинул шляпу на затылок и слегка потыкал шпорами лошадь в бока, отчего та заплясала под ним.
– Что я вижу, – насмешливо проговорил он, изображая удивление. – Rooi Nek[39] все еще здесь?
Собаки Шона бросились навстречу другой стае, и они закружились на месте; малоподвижные от напряжения, с ощетинившимися загривками, они исполняли сдержанный обряд взаимного обнюхивания, то и дело задирая заднюю лапу в ритуальном акте мочеиспускания.
– Почему бы тебе не залезть на дерево? Там тебе самое место – будешь чувствовать себя как дома, – кротко заметил Шон.
– Ах вот ты как? – Ян Пауль даже привстал на стременах.
Он вынул из стремени правую ногу, перекинул ее через лошадиный круп, собираясь спешиться, но не успел – Шон бросился на него. Лошадь нервно отскочила в сторону, и бур, потеряв равновесие, вцепился в седло. Шон обеими руками крепко ухватил его за рыжую бороду, всем своим весом приналег на него и опрокинул на спину. Ян Пауль замолотил руками по воздуху, нога его застряла в стремени, и он повис, как гамак: с одной стороны нога его зацепилась за стремя, а с другой – его держали за бороду крепкие руки Шона. Шон прочно стоял на ногах, потешаясь над воплями бура.
Возбужденные примером Шона, собаки отбросили китайские церемонии и ринулись друг на друга, слившись в одну рычащую, щелкающую зубами хаотическую массу, – шерсть летела во все стороны, как песок в пустыне Калахари во время песчаной бури.
Тут ремешок стремени оборвался, Шон повалился назад. Он быстро перевернулся и вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы встретить атаку Яна Пауля. Мощный удар, который бур нанес ему сверху, он выдержал, но был потрясен; они сошлись грудь с грудью, и Шон почувствовал, что встретил примерно равную силу. Они боролись молча, касаясь друг друга бородами, а между их глазами было не более нескольких дюймов.
Шон быстро перенес вес и сделал попытку броска, но Ян Пауль был к этому готов и держал его легко и крепко, как танцор партнера. Потом настала его очередь: он крутанулся в руках Шона, и тот громко крякнул, пытаясь ему воспрепятствовать.
Неожиданно в драку вмешался Упа Леру: он двинул вперед свою лошадь и, размахивая тяжелой, свистящей в воздухе плетью из кожи бегемота, разогнал собак.
– А ну, кончайте! Эй, вы, черт бы вас побрал! Хватит, кончайте!
Спину Шона ожег удар плети, и он закричал от боли, и тут же заорал Ян Пауль, который тоже отведал тяжелой плетки. Бойцы отпустили друг друга и, потирая следы от плеточных ударов, отступили перед худым как скелет, белобородым стариком на лошади.
Тут подъехал первый фургон, где на козлах сидело существо женского пола весом не менее двухсот фунтов.
– Зачем ты остановил их, Упа? – закричала дородная женщина.
– А если они поубивают друг друга, тогда что?
– Стыдись! Мальчики решили позабавиться, а ты все испортил! Забыл, как сам любил подраться? Старый ты пень, вспомни свою молодость и оставь их в покое! Пусть ребятки порезвятся в удовольствие.
Вертя в руке плетку и глядя то на Шона, то на Яна Пауля, Упа заколебался.
– Отойди в сторонку и не лезь не в свое дело, – приказала жена.
Она была женщиной плотной, как гранит, блузку ее распирала пышная грудь, а обнаженные коричневые руки обладали мужскими мускулами. Широкие поля шляпы бросали тень на ее лицо, но Шон успел разглядеть пышные, как пудинг, розовые щеки – на таком лице чаще играет улыбка, чем хмурятся брови. Рядом с ней сидели еще две девицы, но рассмотреть их у него не хватило времени.
Упа уже убрал с дороги свою лошадку, и Ян Пауль снова двинулся на него. Шон встал на цыпочки и сгруппировался – он уже испытал на себе силу противника, но это была лишь закуска: основное блюдо еще предстояло отведать, и он не вполне был уверен, что сможет проглотить его.
Ян Пауль решил прощупать Шона длинным ударом правой, но Шон успел увернуться, и толстая подушка бороды смягчила удар; он нанес Яну Паулю крюк по корпусу, прямо под поднятую руку, тот хрюкнул и отскочил назад.
А Упа Леру отбросил всякие сомнения и любовался ими со все возрастающим восхищением. Бой действительно обещал быть добрым. Бойцы стоили один другого: оба крупные, обоим под тридцать, оба быстро двигались и крепко стояли на ногах. Оба явно имели достаточный опыт в таких делах, дрались они частенько. Это было видно по тому, как они прощупывают друг друга, уворачиваются от ударов, сближаются, делают ложные движения, открываются, заманивая друг друга – менее опытный боец давно бы купился на это и горько потом пожалел – и тут же отскакивая.
И вдруг плавный, текучий, почти ленивый рисунок боя взорвался. Ян Пауль прыжком пошел на сближение, взял влево, тут же сменил направление, словно конец извивающейся плети, и снова нанес удар правой. Шон нырнул и тем самым открылся для левой противника. От удара он шатнулся назад, в глазах потемнело, скула была рассечена, из раны потекла кровь. А Ян Пауль уже рьяно наседал, держа кулаки наготове, и ждал, когда Шон раскроется. Шон отступал, ногами его двигало чутье: он ждал, когда пройдет темень в глазах и в руки вернется ощущение силы. Он видел, что Ян Пауль идет вперед, и ноги его продолжали упруго двигаться. Шон опустил руки, ожидая момента, когда Ян Пауль сделает ошибку. Тот по глазам Шона заметил хитрость, однако слишком поздно: он попытался вырваться из ловушки, но плотно сжатый кулак врезался ему в лицо. Ян Пауль зашатался и отступил; лицо его тоже окрасилось кровью.
Бой продолжался уже между фургонами, где у бойцов появилась возможность с десяток раз поменять руки. Снова сошлись вплотную, били головой, коленями, потом опять разошлись, и в ход пошли кулаки. В очередной раз вцепившись друг в друга, они покатились вниз по крутому берегу Лимпопо. Битва продолжалась на мягком песке, который мешал двигать ногами. Они упали, и песок, как сахарная пудра, забил им рты, налип на волосы и бороды.
Они оказались в одном из водоемов и продолжали биться в воде. Вода попала в легкие, и они отчаянно кашляли, барахтаясь в луже, как два самца-бегемота. Движения их становились все медленнее – вот они уже стоят на коленях друг против друга, не в силах больше подняться на ноги, с них ручьями стекает вода, и оба с шумом хватают ртом воздух.
Шон не мог бы сказать определенно, по какой причине в глазах потемнело: то ли из-за того, что солнце к концу битвы действительно село, то ли темнота рождена усталостью. Сквозь эту тьму Шон смотрел, как Яна Пауля стало тошнить, причем рвало его так, что душу раздирало от этих звуков, хотя изо рта его вылетело всего лишь несколько капель желчи.
На четвереньках Шон выполз из лужи и лег, положив голову на песок. В ушах его звучали чьи-то голоса, он смутно увидел свет фонаря, и свет был красный – глаза его заливало кровью. Верные зулусы подняли его и понесли, но он едва почувствовал это. И свет, и голоса провалились куда-то в темноту, и он потерял сознание.
Очнулся Шон от резкой боли: кто-то прижигал ему раны йодом. Он попытался сесть, но чьи-то руки толчком заставили его снова лечь.
– Тихо, тихо, драка закончилась, – раздался голос.
Он сделал усилие и одним глазом попытался рассмотреть, кто говорит. И увидел прямо над собой розовощекое лицо Умы Леру. Она прикоснулась к его лицу, и он снова почувствовал жжение антисептика. Плотно сжав губы, Шон застонал.
– Ну и ну, мужчина называется, – усмехнулась Ума. – Ему чуть голову не оторвали, и он даже не пикнул, а тут от лекарства сейчас расплачется, как маленький мальчик.
Шон провел языком по полости рта: одного зуба нет, но все остальные чудесным образом оказались на месте. Он поднял было руку, чтобы потрогать закрытый глаз, но Ума сердито шлепнула его по ладони и продолжила обрабатывать лицо.
– Черт возьми, вот это была драка! – Она радостно покачала головой. – Ты был великолепен, kerel[40], ты был просто великолепен.
За ее спиной Шон заметил девушку. Она стояла в тени, виден был только силуэт на фоне брезента. В руках девушка держала тазик. Ума повернулась к ней, окунула в таз тряпку, отжала с нее кровь и снова повернулась к нему. Под ее весом фургон ходил как живой, и фонарь, подвешенный к потолку, раскачивался, сбоку освещая лицо девушки. Шон распрямил ноги и повернул голову, чтобы получше рассмотреть ее.
– Не верти головой, jong, – скомандовала Ума.
Но Шон не смотрел на нее, он разглядывал девушку, любовался мягкой линией ее губ, ее округлыми щечками. Видел копну густых волос, в веселом беспорядке обрамлявших лицо, а потом грешный взгляд его вдруг скользнул вниз, по шее, обогнул плечико и остановился на свисающей до самого пояса толстой, как его собственное запястье, косе.
– Послушай, Катрина, мне что, каждый раз вот так поворачиваться к тазику? Встань поближе, девочка.
Девушка сделала шаг вперед и, выйдя из тени, посмотрела на Шона. Глаза у нее оказались зеленые и смеющиеся, нет, даже не зеленые, а зеленущие. Но она сразу опустила их и уставилась в тазик. А Шон все смотрел – уж очень не хотелось упустить момент, когда она снова поднимет на него глаза.
– Медведь ты мой, медведь, – продолжала говорить Ума, и в ворчании ее слышалась одобрительная нотка. – Отнял у нас стоянку, побил моего сыночка и теперь строит глазки моей дочери. Будешь так продолжать, я собственными руками из тебя дух выбью. Черт возьми, ну и опасный же ты тип! А ты, Катрина, поди-ка в наш фургон и помоги лучше Генриетте ухаживать за братом. А тазик поставь вон хоть на сундук.
Уходя, Катрина еще раз посмотрела на Шона. В зеленых глазах ходили тайные тени – ей вовсе не нужно было улыбаться губами.