В уютном уголке, ограниченном с трех сторон животом и раскинутыми ногами убитого слона, они устроили ночевку.
Выпили кофе. Шон сидел между отцом и сыном Леру, спиной прислонившись к животу слона с его грубой кожей. Силуэты деревьев на фоне ночного неба дополнялись очертаниями стервятников, уже собравшихся на пир; во мраке ночи раздавался злобный хохот гиены, от которого мурашки бежали по спине. Знатное они устроили пиршество для тех, кто питается падалью. Говорили мало – слишком устали, но Шон чувствовал, что люди, сидящие рядом с ним, испытывают к нему глубокое чувство благодарности.
– Спасибо тебе, kerel, – хрипло сказал Ян Пауль, заворачиваясь в одеяло.
– Когда-нибудь, может, и ты для меня сделаешь то же самое, – отозвался Шон.
– Надеюсь, ja, очень надеюсь.
Настало утро.
– Чтобы вырезать все бивни, понадобится дня три или даже четыре, – сказал Упа, когда все проснулись, и посмотрел на небо. – Что-то не нравятся мне эти тучки. Кому-то придется сгонять в лагерь, прислать побольше людей и фургоны пригнать – не на руках же тащить эту прорву слоновой кости.
– Я поеду, – сказал Шон и быстро встал.
– Вообще-то, я сам хотел съездить…
Но Шон уже звал Мбежане седлать лошадь, и Упа не смог перечить ему, особенно после того, что случилось вчера.
– Скажи Уме, чтобы переправляла фургоны через реку, – уступил он. – Не хватало остаться на этой стороне, когда разольется река. Надеюсь, ты не против помочь ей.
– Нет, конечно, – бодро заверил его Шон. – Совсем даже не против.
После вчерашней охоты лошадь еще не совсем отдохнула, и прошло часа три, пока Шон добрался до реки. Он привязал ее на высоком берегу, а сам спустился к одному из прудков. Раздевшись, залез в воду. Набрав полные горсти грубого песка, принялся скрести тело. Наконец закончил и, выбравшись, стал вытирать тело рубахой, и кожа его при этом скрипела. Он сел на лошадь и поехал вдоль берега – искушение погнать ее вскачь было почти непереносимо. Он даже засмеялся, подумав об этом.
– Поле почти свободно, хотя… не удивлюсь, если подозрительный старикашка-голландец отправится следом за мной.
Он снова засмеялся, вспомнив, какие зеленые у нее глаза – как crème-de-menthe[43] в хрустальном бокале. Вспомнил и очертания ее юной груди. Мышцы ног напряглись, колени невольно сжали бока лошади, и она в ответ прибавила ходу.
– Ладно. Беги, если так захотелось, – подбодрил ее Шон. – Я, конечно, не настаиваю, но буду благодарен.
Сначала он заехал в свой лагерь и сменил пропахшую потом рубаху на свежую, кожаные бриджи – на ситцевые, а вместо обшарпанных сапог надел начищенные до блеска сапожки из мягкой кожи. Солью почистил зубы, продрал расческу через волосы на голове и бороде. Заглянул в зеркало и, увидев, что урон, нанесенный дракой, почти исчез, подмигнул отражению:
– Ну разве может она устоять перед тобой?
Еще раз покруче закрутил усы, выбрался из фургона и тут же заметил, что его беспокоит какое-то очень неприятное чувство. По дороге к лагерю Леру он все думал об этом и пришел к выводу, что такое же точно чувство он испытывал, когда отец, Уайт Кортни, вызывал его к себе в кабинет, чтобы наказать за мальчишеские проказы.
– Странно, – бормотал он. – С чего бы это вдруг?
Уверенность в себе его несколько подзавяла, и он остановился.
– Хотел бы я знать, пахнет у меня изо рта или нет. Нет, надо вернуться, пожевать гвоздики.
Он повернул обратно, и ему стало легче, но тут он понял, что просто трусит, и снова остановился.
– Возьми себя в руки. Это всего лишь девчонка, маленькая необразованная голландская девчонка. А у тебя было полно женщин, которые гораздо лучше ее.
– Назови хотя бы двух, – выпалил он в ответ самому себе.
– Ну, у меня была… Ох, да заткнись ты, черт побери.
И он снова решительным шагом двинулся к лагерю семейства Леру.
Она сидела на табуретке в кольце фургонов и, наклонившись вперед, сушила на солнышке только что вымытые волосы: закрывая лицо, они свисали чуть не до самой земли. Одновременно она расчесывалась, и с каждым движением руки волосы прыгали вверх как живые, и солнечные лучи зажигали между ними красные искорки. Шону очень захотелось потрогать их, набрать из этого водопада волос полные пригоршни и вдыхать этот запах – ее волосы должны пахнуть теплом и чуть-чуть молоком, как шерсть недавно родившегося щенка. Он тихо подошел к ней, но не успел протянуть руку, как она обеими руками откинула светящуюся груду волос через плечи назад и навстречу ему вспыхнули два зеленых глаза.
– Нет, нет! – отчаянно воскликнула Катрина. – Не смотрите на меня, я не причесана!
Зашуршал вихрь юбок, табуретка отлетела в сторону, и она скрылась в своем фургоне. Оказавшись в дурацком положении, Шон озадаченно почесал нос.
– А почему вы так рано вернулись, минхеер? – спросила она через брезент фургона. – Где остальные? Не случилось ли чего?
– Нет, с ними все хорошо. Я приехал за фургонами, чтобы перевозить слоновую кость.
– А-а-а, ну это хорошо.
Шон старался понять интонацию ее голоса: хорошо, что с ними все хорошо, или хорошо, что он приехал? Пока, кажется, все говорит в его пользу, ее смущение при виде его не сулит ничего плохого.
– Что произошло? – раздался громкий вопль от другого фургона. – А где Упа? Только не говорите, что с ним что-то случилось!
Фургон страшно закачался, и из него высунулось заспанное розовое лицо Умы. Едва Шон услышал ее голос, как обретенная было уверенность в себе исчезла без следа.
– Ох, чувствовало мое сердце, что-нибудь обязательно случится! – запричитала она. – Не надо было его отпускать!
– А Пауль? Где Ян Пауль? Я должна немедленно ехать к нему. Где он? – Генриетта выскочила из-за фургонов, где горели костры и готовился завтрак.
Тут же дружно залаяли собаки, да еще тревожно залопотали зулусы, – в общем, шум поднялся такой, что трудно представить. Шон попытался перекричать их, но тут увидел, что из фургона показалась Катрина. Она успела привести в порядок волосы: собрала их назад и повязала зеленой ленточкой. Звонко рассмеявшись, она помогла ему успокоить Уму и Генриетту.
Ему принесли кофе и, рассевшись вокруг, стали слушать его рассказ об охоте. Особенно подробно Шон описал спасение Яна Пауля и был вознагражден благодарным взглядом Генриетты: неприязнь в глазах ее смягчилась. Когда Шон закончил свой рассказ, оказалось, что двигать фургоны через реку уже поздно. Поэтому он поговорил еще немного – ему было очень приятно иметь столь внимательных слушательниц, – а потом все вместе сели ужинать.
С нарочитым тактом Ума с Генриеттой довольно рано разошлись по своим фургонам, оставив Шона с Катриной у костра вдвоем. Через тщательно отмеренные интервалы времени из фургона Умы доносился театральный кашель, напоминающий им, что вдвоем-то они вдвоем, да не совсем. Шон закурил сигару и, хмуря брови на огонь, отчаянно пытался придумать, что бы такое умное сказать, но в голове вертелась только одна мысль: «Слава богу, Упы нет рядом». Он украдкой посмотрел на Катрину. Она тоже смотрела на огонь, и щеки ее пылали. И сразу же Шон почувствовал, что он тоже ни с того ни с сего начинает краснеть. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но, увы, лишь хрюкнул нечто нечленораздельное.
– Если хотите, минхеер, мы можем говорить по-английски, – сказала Катрина.
– Вы говорите по-английски? – От удивления Шон снова обрел нормальный голос.
– Я каждый вечер тренируюсь, читаю сама себе вслух.
Шон посмотрел на нее с восхищенной улыбкой – ему показалось вдруг очень важным, что она может говорить на его родном языке. Плотина, сдерживающая вопросы, которые нужно было задать, мысли, которые нужно было высказать, прорвалась, и слова сами собой хлынули с обеих сторон. Когда Катрина не могла подыскать нужное слово, она всплескивала руками и переходила на африкаанс. Порой после коротких, напряженных пауз они вдруг начинали говорить одновременно, а потом вместе смущенно смеялись. Оба сидели на краешках стульев, и когда говорили, то не сводили глаз друг с друга.
Взошла луна, красная, предвещающая дожди, костер прогорел и превратился в кучу пепла.
– Катрина, уже поздно, приличные люди давно спят. Боюсь, минхееру Кортни тоже пора отдохнуть.
Они перешли на шепот, желая как можно дольше растянуть последние мгновения перед расставанием.
– Еще минута, милая моя, и я сама выйду и загоню тебя в постель!
Они направились к ее фургону, и при каждом шаге юбки ее шуршали, задевая его ногу. Катрина остановилась, держась за ступеньку. Шон понял, что она не так высока ростом, как казалось: макушка ее едва достает ему до подбородка. Бежали секунды, а он все медлил, не решаясь коснуться ее. Странное дело, но он страшился проверить прочность той тонкой нити, которую они только что спряли вдвоем: а вдруг порвется еще до того, как станет совсем крепкой… Он медленно качнулся к ней, и в груди его колыхнулась волна: он увидел, что подбородок ее слегка приподнялся, а ресницы опустились.
– Доброй ночи, минхеер Кортни, – снова послышался голос Умы, громкий и довольно язвительный.
Шон вздрогнул и сразу почувствовал себя виноватым:
– Доброй ночи, госпожа Леру.
Катрина коснулась его руки повыше локтя. Пальцы ее были теплы.
– Доброй ночи, минхеер, увидимся утром.
Она прошуршала вверх по ступенькам и проскользнула под брезент.
Шон бросил угрюмый взгляд на фургон Умы:
– Большое спасибо… и, если вам нужна будет моя помощь, прошу вас, обращайтесь.